Танцы в лабиринте
Шрифт:
— Пардон, — пожал плечами Анатолий.
— Здесь ванная. — Леон включил в ванной свет и, увидев сваленные в кучу на полу свитер, рубашку, джинсы и трусы, громко сказал, обернувшись в коридор:
— Рим, это не ваши, случайно, вещи здесь… висят?
— Где? — выглянул из спальни завернутый в простыню Рим.
— Да вот. Тут.
— Ой… видимо, я… Здравствуйте, — кивнул он девушке.
— А носки вы надели, чтобы ноги на холодном полу не застудить?
— Ага… наверное.
— Давайте, забирайте. Барышне необходимы гигиенические процедуры.
— Да… я сейчас, — Рим, путаясь в простыне, одной рукой неловко сграбастал свою одежду и вернулся в спальню.
— Вот
— Да, — кивнула девушка, — спасибо.
— Ну вот и отлично. Удачи. А потом поедем на острова. Погода-то замечательная! Да, Лиза, вы только дверь не запирайте, мало ли что… все-таки у вас травма головы, вдруг плохо станет. Что ж мне, прикажете дверь выламывать? И нечего так на меня смотреть. Доктор — не мужчина, его стесняться нечего.
— Художник, между прочим, тоже не мужчина, — выглянул из-за его спины Анатолий. — Обнаженное женское тело для него лишь натура, достойная запечатления. В мраморе. Раздевайтесь, Лиза, раздевайтесь.
— Толя, — как бы невзначай обронил Леон, — а вы, кстати говоря, гонорею свою долечили?
— Фу, как неспортивно… — фыркнул мгновенно уничтоженный соперник и ушел на кухню.
— Леон притворил дверь ванной.
— Ну вот… — вышел из спальни одетый Рим. — А… ничего, если я потом тоже умоюсь?
— Вчера вы у меня позволения не спрашивали.
— Ну… то вчера, а то — сегодня.
— Послушайте, Рим, а как же так вышло, что вы в Душанбе вчера не улетели? — Леон направился на кухню.
— Да нет… все наоборот…
— Как это «наоборот»?
— Мне не лететь, а провожать нужно было. Родственника. Вот… он как раз вчера здесь и был.
— А мне показалось, что он никуда лететь не собирался. Что он вообще во Франции живет. Или я что-то не так понял? Зачем ему в Душанбе?
— Да нет… ох… — Рим присел на табурет, облокотился локтем яа стол и положил подбородок на ладонь.
— Стой! Не двигайся, — встрепенулся Анатолий, — так и сиди! Сейчас ваять стану. Знаешь, как будет называться? «Запоздалое раскаяние…» Ничего, а? Не, ну ничего?
— А откуда это у вас. Толя, бланш такой роскошный? — вертел в руках Леон опустевшую бутылку из-под коньяка.
— Да ты все равно не поверишь.
— Отчего же…
— Ну… пошел я пару дней назад умываться, будучи с похмелья. Пасту на щетку зубную выдавливаю, а она у меня из слабовольных рук — хоп! Я, естественно, на лету ее попытался подхватить, резко так наклонился, нервически, ну и… бровью о край раковины. Вон как теперь заплыло.
— Н-да?
— Я же говорил, что ты не поверишь. А это правда. Тем не менее.
— Ну, допустим похоже. — Леон поставил пустую бутылку на стол. — А зачем же яуж-' но было в одиночку вот это вот все выхлебывать?
— Да ладно. Там и было-то всего… Нашел чем попрекать. Сейчас сгоняю, у меня там вроде бы должно еще оставаться. Не мог же я вчера все бабки засадить.
— Мог. Не надо обманывать самого себя. Не надо стараться казаться лучше… — тихо произнес Рим.
— А сейчас узнаем, — Анатолий вышел в коридор, из которого спустя пару минут донеслось радостное:
— Не-а, я ж говорил, что не мог. Только они в говне каком-то…
— Грязные деньги, — тихо произнес в пространство Рим. — Такими расплачиваются с торговцами оружием.
— А говорят… — Анатолий встал на пороге кухни, обнюхивая перепачканные в чем-то липком купюры и морщась, —
— Это ты опять «новодел» кому-то за «чистую семнашку» втер, вот Господь тебя и наказывает. Вы представляете себе, Рим, он фальшивыми иконами торгует. Сам же их делает и сам продает, выдавая за старинные. Его же убьют когда-нибудь.
— А ты накаркай еще… — Анатолий плюхнул пачку купюр в мойку.
— Да ты!.. Ну Толя, ну честное слово… — всплеснул руками Леон. — Ну как же так можно, они же неизвестно в чем, а тут же посуда…
— Во-первых, я на самом деле графику свою продал, честную, а во-вторых, — Анатолий заткнул мойку пробкой, плеснул моющего средства, открыл кран и стал стирать деньги, — во-вторых, еще бы и карман у куртки застирать бы надо. Чего ж это я туда засунул-то, а?
— Ну честное слово…— вздохнул Леон сокрушенно и вышел из кухни.
— Грязные деньги, — повторил, глядя в пространство, Рим.
Сейчас, — Анатолий ополоснул под краном, отжал в кулаке, а потом разгладил на ладони две сторублевые купюры. — Вот эти я сейчас возьму, а то ведь время не терпит, а остальные ты, пожалуйста, в ванной потом на веревочке развесь, а? — Он взглянул на Рима. — Пусть просохнут.
— Повешу, — вздохнул Рим. — Ты иди. Я сам достираю.
— Все, — вскинул вверх руки Анатолий. — Одна нога здесь, другая там. Быстрым соколом. Я прямо так, в одной рубашке, ничего?
Рим пожал плечами.
12
— К ответу перед Родиной готов! — отрапортовал кап-два. — По всей строгости закона.
Петр Волков достал сигарету, прикурил ее и, глядя на тлеющий кончик, неторопливо сказал:
— Вы присядьте пока.
— Есть! — Седов с готовностью опустился на стул.
— Не все так просто, — задумчиво произнес Петр.
— Согласен, — кивнул Седов.
«Вот ведь, етит твою мать… — размышлял про себя Волков. — И чего теперь делать? Расспрашивать его дальше, что, мол, за тачка в тебя въехала, кто как выглядел — это ж… идиотом себя полным выставить, если не хуже. Он же уверен, что я в курсе. Ну, обязан быть в курсе,. по крайней мере. Это у него сейчас, спьяну, в мозгах не все друг с другом стыкуется. Узелки не завязываются, потому что он ничего увязывать и не пытается даже. Увидел меня, отождествил с карой неминуемой и расслабился. Обрадовался даже. Это нам знакомо. Устал человек бояться, арест для него облегчение. Это бывает. Но брякни я чего-нибудь лишнее, он же мигом сообразит, что пассажир-то я какой-то левый. Я ж ему ни документов не предъявил, ни… ну вообще ничего. Просто он себя настолько уже накрутил, что тюрьмы как избавления ждет — все какая-то определенность. И не осознает вдобавок, что он пьяный. А значит… значит, не надо делать резких движений, суетиться не надо. Если он меня расколет, поймет… ну, что не перед тем раскрылся… тут уж… мало ли, как эта ручка работает, — Петр покосился на лежащую возле капитана шпионскую авторучку, — может, она стреляет говном каким-нибудь. Он меня спьяну и присовокупит, в качестве бездыханного тела агента вражеской спецслужбы, ко всем этим вещдокам, когда протрезвеет и решит в объятия нашей доблестной контрразведки сдаваться. У него же сейчас кто не „свой“, тот, значит, „чужой“. Однозначно. И не валить же его, на самом-то деле, в пределах разумной самообороны. Мужик вроде неплохой. Водки вот только ему, по жизни, жрать бы меньше надо, но уж это… А если просто скрутить, так что потом делать? Самому спецуру вызывать? Ну уж нет… Извиняйте, ребята. У вас свои расклады, у меня свои».