Танцы с волками
Шрифт:
При помощи аппаратуры нужный эпизод был закольцован, так что экран «Тринитрона» сейчас безостановочно тиражировал одно и то же изображение: рослый парень, одетый в джинсы и темный пиджак, делает несколько шагов от гардероба к входу в зал, как бы наплывая на снимающую камеру, затем следует сброс изображения, и все повторяется по-новому.
— Ну, блин! — выругался секьюрити. — Ты что, язык проглотил?!
— А я че? Я ж ниче, — испуганно заблеял безносый торговец. — Может, он, а может, и не он...
— Ты же только что сам говорил — «верняк»! Я ж тебя за язык не тянул?!
Безносый уже и не рад был, что решил пожаловаться «крыше» на своего недавнего обидчика. Вначале он не хотел рассказывать о том эпизоде своему куратору в «Зоне», опасаясь, что сам, пусть даже под пыткой, слишком много наболтал... Но потом подумал, что кроме мента свидетелей его позорного поведения нет, а потому никто не узнает, о чем он базарил с ментом, а сам он, естественно, об этом умолчит... Но главная причина, почему он решил пожаловаться куратору Грише на беспредельщика, была меркантильной: Перебийнос надумал схитрить, оставив себе двести пятьдесят баксов из выручки, и списать на мусорка те полтора десятка «чеков», которые он успел двинуть налево... Поэтому даже обрадовался поначалу, дурак, когда, зайдя к Гришке, увидел в ящике знакомую рожу мента... И, как следует не подумав, радостно открыл пасть: «Вот же он! Я же не врал, Гриша! Он это, точно он, зуб даю...»
— Так... — Охранник легонько врезал по уху торговцу, чтобы задать его мыслям верное направление. — Так о чем, ты говоришь, вы болтали с ментом?!
В этот момент открылась дверь, и в помещение, где обычно коротали время секьюрити, по-хозяйски вошел крепкий коренастый мужчина лет тридцати пяти, одетый в длинный темно-синий утепленный плащ, в вырезе которого щеголевато проглядывало белоснежное кашне. Он был невысок, но из-за своей внушительной комплекции казался выше, чем на самом деле... На широкоскулом лице играла легкая ухмылка, а на стриженных «ежиком» темных волосах дотаивали снежинки, которые он занес с улицы.
— Григорий, я не понял, что тут у тебя за дела? Гони его отсюда на хер, мне с тобой поговорить надо!
Он подвинул себе стул, но затем передумал на него садиться, взгромоздившись в верхней одежде на край стола.
— Ага! — удовлетворенно сказал он, только сейчас обратив внимание на картинку в «Сони». — Вижу, пробили наконец того мужичка? Оч-чень хорошо!!
Затем он перевел взгляд на своего местного помощника, который держал за шиворот безносого парнишку.
— Ты еще здесь, урод?! Пшел вон!!
— Одну минутку, Виктор Петрович, — с уважительными нотками в голосе произнес Григорий. — Хорошо, что ты подъехал, потому что я как раз собирался тебе звонить...
— Зачем?
— Да вот как раз по этому поводу. — Григорий, на время выпустив свою жертву, ткнул пальцем в экран телевизора. — Я только что вернулся от Мини, возил ему эту кассету на опознание. Только вставил кассету в видик, чтобы еще раз посмотреть внимательно на борзого мужика, который наших...
— Короче, Григорий, — нетерпеливо перебил его
— Я ж к этому и веду... Только я врубил кассету, как заходит этот хмырь, — он толкнул в бок помертвевшего от страха наркоторговца, — с жалобой на залетного мента, который конфисковал у него лавэ и весь запас «дури»... И, представь себе, он узнал своего мусорка!
Взгляд визитера, который, впрочем, являлся в этих местах полновластным хозяином, стал острым и недобрым, даже мурашки забегали у Перебийноса по спине под этим тяжелым взглядом.
— Как тебя кличут, чудак?
— Пе... Перебийнос, — наконец выговорил тот, спохватившись, что вместо имени сообщил грозному Зяме свое прозвище. — Я... Меня...
— Скажи-ка мне, Перебийнос, что у тебя с пальцем? Не мент ли тебе его сломал?
Торговец поднес загипсованный палец почти к самым глазам, затем мелко закивал головой. Он поздно сообразил: ему не следовало говорить о том, что это мент сломал ему палец, когда выпытывал у него сведения о владельцах «Парковой зоны».
— Ну давай тогда, членосос, выкладывай, — посерьезнев, сказал Землянкин. — О чем тебя расспрашивал этот мент и что соответственно ты ему наболтал...
Торговец впал в столбняк. О том, что он жив, что не превратился в каменное изваяние, свидетельствовали мелко подрагивающие губы да еще испарина, выступившая на круглом плоском лице.
— Счас я ему память освежу! — мрачно сказал Григорий, вновь хватая за шкирку свою жертву. — Счас он все нам выдаст!
Он поволок безносого к столу, но не к тому краю, где восседал его босс, а к другому, свободному. Порыскал глазами вокруг себя, подыскивая подходящий предмет, и тут же обнаружил его на столе: это была массивная пепельница, свободная от окурков.
Потом выждал несколько секунд, надеясь, что безносый сам станет давать нужные показания, коротко матюгнулся, после чего хрястнул пепельницей прямо по загипсованному пальцу...
Спустя пять минут он выставил за дверь поскуливающего от боли Перебийноса, у которого сломаны теперь были, кажется, все пальцы на правой руке.
— Завтра же чтоб лавэ принес! — наказал он ему напоследок. — И родилось же такое чмо...
— Не нравится мне все это, — задумчиво сказал Землянкин. — Что это еще за бешеный мент и зачем он здесь кружит? Может, он не из мусоров? Гм... Я это дело по своим каналам обязательно пробью!
— Телку, из-за которой затеялась разборка, мы тоже с помощью видео установили. Опять же Миня ее опознал...
Он подошел к аппаратуре, перегнал изображение на нужное место, затем включил видео на воспроизведение.
Камера, которая была установлена у входа в здание, зафиксировала женщину, одетую в темное пальто, она о чем-то расспрашивала одного из секьюрити — это был, кстати, сам Миня, который потом через нее же и пострадал.
В какой-то момент камера целиком захватила ее лицо, вернее, это она сама подставилась под «глаз». Брови на лице Землянкина удивленно поползли вверх, он пощелкал пальцами, восстанавливая в памяти подзабытые события последних месяцев, затем приказал своему сотруднику: