Танцовщица

Хади Русва Мирза Мухаммад

– Ну вот, я тебя освободил, – сказал он. – Оба негодяя – и Файзу и Фазл Али – успели скрыться, но те разбойники, которых мы изловили, получат по заслугам, как только прибудут в Лакхнау. Ясно, что ты ни в чем не виновата, только вперед не связывайся с подобными людьми. Если хочешь, останься здесь на несколько дней – я слышал много похвал твоему пению.

– От кого же вы изволили слышать? – не удержалась я от вопроса, вспомнив рассказ Насибан про танцовщицу, которую раджа привез из Лакхнау. Не иначе как это она хвалила меня.

– Хорошо, это ты узнаешь, – ответил раджа.

Вскоре позвали

лакхнаускую танцовщицу. И кем же она оказалась, как не нашей Хуршид-джан! Она подбежала и бросилась мне на шею. Обе мы расплакались, но вскоре успокоились и оторвались друг от друга, чтобы не вызвать неудовольствия раджи-сахиба, а потом чинно сели рядом. Позвали музыкантов. В ознаменование своего освобождения я сложила подходящую к случаю газель. В ней было много строк. Сейчас прочитаю вам те, что сохранились в памяти. После каждого двустишия раджа-сахиб и все прочие слушатели выражали мне свое одобрение. Все они были в восторге.

Вот эта газель:

Сегодня пленнику тоски освободиться суждено,Роняя перья-лепестки, освободиться суждено.Ты отпускаешь, но навек я пленник локонов твоих, —Не мне, зажатому в тиски, освободиться суждено.Сладка неволя у тебя, но гнев твой клетку распахнул, —Душе, разорванной в куски, освободиться суждено.Не хочет нежный птицелов терпеть укоры и мольбы,И мне до гробовой доски освободиться суждено.Что мне теперь мирская скорбь, что тысячи других скорбей! —Ведь мне из жизненной реки освободиться суждено!На новых пленников твоих я с острой завистью гляжу,Хоть мне, – и кровь стучит в виски, – освободиться суждено.Нельзя от страсти убежать, мне нет свободы, о Ада!Лишь в смерти пленнику тоски освободиться суждено.

Прослушав заключение, раджа сахиб спросил:

– Чей это псевдоним – Ада?

– Она сама сочинила эту газель, – объяснила Хуршид.

Раджа это, видимо, оценил.

– Жаль, я раньше не знал, что вы сочиняете стихи, – обратился он ко мне, – а то ни за что не отпустил бы вас.

– По этой газели ваша милость может узнать, что и я жалею о том же, – отозвалась я. – Но приказ уже отдан, и теперь ваша рабыня свободна.

Затем все разошлись. Раджа-сахиб удалился во внутренние покои завтракать, а мы с Хуршид побеседовали всласть.

– Поверь, сестрица! – начала Хуршид. – Я ни в чем не виновата. Ханум и раджа-сахиб давно уже были в ссоре. Раджа-сахиб несколько раз приглашал меня, но она отказывала ему наотрез. Наконец его люди схватили меня на гулянье в Айшбаге и насильно привезли сюда. С тех пор я здесь. И мне всячески угождают, так что я живу в полном довольстве.

– Видно, нравятся тебе эти деревенщины, – сказала я.

– Конечно, здесь не Лакхнау, – признала Хуршид. – Но ведь ты меня знаешь – мне претит каждый день принимать нового человека; а там приходилось всему покоряться. Ты сама испытала, каков нрав у нашей Ханум.

А тут я имею дело с одним лишь раджей-сахибом, и все меня слушаются. Кроме того, тут моя родина, и все здесь мне нравится.

– Так ты не хочешь возвращаться в Лакхнау? – удивилась я.

– Зачем? Мне и здесь хорошо. Да и тебе советую тут остаться.

– Нет, я здесь не останусь. Разве только насильно задержат.

– Значит, поедешь в Лакхнау? – спросила Хуршид.

– Так куда же?

– Куда глаза глядят.

– Останься хоть на несколько дней, – попросила она.

– Ладно, пока подожду уезжать, – согласилась я.

Я прожила в замке две-три недели и каждый день встречалась с Хуршид. Она всем сердцем привязалась к этим местам, а мне тут было очень скучно. В конце концов я обратилась к радже-сахибу:

– Хузур! Вы дали приказ о моем освобождении?

– Да. А вы, значит, хотите уехать? – спросил он.

– Хочу! Отпустите вашу рабыню! Надеюсь все же, что когда-нибудь мне удастся вновь приехать сюда.

– Вы выражаетесь так, как это принято в Лакхнау, – заметил он. – Хорошо. Куда же вы думаете ехать?

– В Канпур, – ответила я.

– А обратно в Лакхнау не собираетесь?

– Хузур! С каким лицом я посмею явиться в Лакхнау? Ведь мне будет очень стыдно перед Ханум, да и подружки станут надо мной насмехаться.

Я сказала так потому, что, во-первых, действительно не собиралась возвращаться в Лакхнау, а, во-вторых, подумала: скажи я радже, что намерена вернуться туда, он, пожалуй, меня не отпустит, чтобы там не узнали, где находится Хуршид, и Ханум не устроила бы ей какой-нибудь пакости.

Раджа-сахиб был очень доволен моим решением.

– Так в Лакхнау вы и не заглянете? – снова спросил он.

– А что у меня осталось в Лакхнау? – сказала я. – Мое дело – песни и танцы. А зрители и слушатели найдутся всюду, где бы я ни поселилась. Я больше не желаю жить под властью Ханум. Если бы я хотела жить у нее, я бы не уехала.

Так я окончательно убедила раджу-сахиба, что не собираюсь возвращаться в Лакхнау.

На следующий день раджа-сахиб меня отпустил. Он дал мне в награду десять золотых, хорошую шаль, платок и повозку с тремя быками – словом, снарядил, как заправскую сельскую танцовщицу. Со мною поехали возница и двое слуг. Мы направились в Уннао. Прибыв туда, я остановилась в гостинице. Людей раджи я отослала назад, и со мной остался только возница.

Под вечер я сидела за порогом своей комнаты. Мимо проходили приезжие, где-то кричали женщины; всюду было полно народа. Дом был чисто убран, к услугам гостей имелись вода, хукка и другие удобства. Лошади и пони отдыхали во дворе в тени дерева ним.

И вдруг, что я вижу! – идет конюх Файза Али. Он заметил меня, уже входя в ворота, и глаза наши встретились. Подойдя ближе, он заговорил со мной, спросил о моем здоровье. Потом я спросила его о Файзе Али. Он сказал, что до Файза Али уже дошла весть о моем прибытии в Уннао, и сегодня же, около полуночи, он сам обязательно придет ко мне.

При этом известии сердце у меня оборвалось. Теперь мне вовсе не улыбалось возвращаться к Файзу Али. После событий у Тимит-кхеры я почувствовала себя так, словно с шеи у меня сняли петлю. А тут Файз Али снова свалился на мою голову.