Танцор
Шрифт:
Еще тридцать секунд.
И вдруг на стройке прогремел выстрел. Через некоторое время, совсем близко, еще один. И тут уже надо было действовать решительно и открыто, поскольку охранники кинулись по коридору на другой конец здания. Потому что там, во дворе, началась перестрелка, и контроль за такого рода ситуациями входит в должностные обязанности двоих отмороженных быков, бросивших на произвол судьбы наблюдение за входной дверью. Да хоть бы и не отмороженные были, все равно вдвоем побежали бы. Ведь интересно же. Понятно, что всполошилась и
Возможно, побежал и Пьеро, чтобы посмотреть в окно и увидеть что-нибудь интересное не в кино, а в жизни.
И тут дистанционный пульт управления его "Вольво" начинает пищать в кармане пиджака, сигнализируя о том, что машину пытаются угнать. Происходит это по той простой причине, что Танцор, никого уже не таясь -- если картинка с камеры даже записывается на ленту, то и хрен с ним, пусть хватаются за чеченский след -- подходит к машине Пьеро и разбивает кирпичом правое переднее боковое стекло.
Пьеро, словно ошпаренный, выскакивает из бронированной двери, которая теперь уже не защищает его, и становится нелепым безкостным моллюском, покинувшим спасительную раковину. И видит, как какой-то подонок лезет правой рукой в его машину, за которую он отстегнул два месячных заработка, и пытается открыть дверцу через разбитое стекло. Преступник не слишком хорошо виден, поскольку Пьеро бежит к машине с противоположной, левой, стороны.
Однако Танцор не намерен открывать эту вонючую рухлядь. В правой руке он крепко держит пистолет с навинченным на ствол глушителем, пряча его от убитого внутри салона. Да, именно, от убитого, потому что Пьеро был обречен. Жизни в нем оставалось всего лишь на несколько абсолютно бессмысленных шагов.
Когда его отделяло от "Вольво" ровно семь метров, раздался первый выстрел-шлепок, отчего симметричное, левое переднее боковое стекло покрылось сетью трещин. "Что он делает с машиной, сука!" -- разъяренно подумал Пьеро, в котором уже сидела первая пуля, вошедшая в верхнюю часть живота так же незаметно, как и пальцы филиппинского хирурга-нетрадиционала.
Он продолжал отталкиваться ногами от земли, думая от том, что машину лучше обежать сзади,чтобы схватить ублюдка за шиворот и бить лицом о выступающие из дверцы острые осколки стекла.
На вторую пулю он налетел в пяти с половиной метрах от истязаемой угонщиком машины. Она пробила трохею и, чиркнув о позвоночник, полетела дальше, почти не сбавив скорости. Только сейчас Пьеро ощутил резкую боль, настолько острую и неожиданную, что его сознание потеряло ориентацию, истерично заметалось в дебрях огромного организма. "Порвал сухожилие!!!" -мелькнула все еще жадная мысль, продолжавшая гнать начавшее умирать тело к "Вольво", которое было почти новым и стоило очень дорого.
Третья пуля, вошедшая в левый глаз, не смогла остановить ни туловище, ни голову, ни ноги, ни руки, которые, подчиняясь теперь уже лишь законам динамики, пролетели по инерции еще два метра.
Наконец-то
Но внезапно она закончилась. И Пьеро с восторгом ощутил небывалую легкость, всего его, без остатка, стремительно заполнило счастье, великая радость и удивление. Пьеро увидел с большой высоты маленький двор, себя, неподвижно лежащего на мокром осеннем асфальте с неестественно разбросанными руками и ногами, с неузнаваемым под непрозрачной пленкой крови лицом, машину, в переднее колесо которой зачем-то упиралось головой его тело. Однако для Пьеро все это было уже совершенно чужим, ненужным, безразличным. Новая неземная радость наполняла его невероятным счастьем.
Однако радоваться было рано, поскольку впереди его ждал суд. Этот суд должен был быть не таким, как десятки процессов, которые выиграл Пьеро, втоптав в грязь честь и достоинство. И, прежде всего, свою честь и свое достоинство. Выиграл, опираясь на воровской закон, силу преступным путем нажитых денег, продажность армии таких, каким был и он сам, адвокатов, судей, прокуроров, свидетелей, судебных исполнителей, следователей. На этом, грядущем, высшем суде, знающем наперед и мысли, и дела, недоступном звону злата, от сурового приговора Пьеро не могло спасти ничто. Напрасно было прибегать к злословью, лицемерию, лести. Нет, что бы он не говорил в свое оправдание, содеянное невозможно было смыть даже всей его рабской кровью...
Четвертая пуля, вылетевшая из ствола Беретты, бессмысленно пересекла двор, отрикошетила от бронированной двери и с визгом покинула двор.
Танцор, сам не понимая почему, сказал зло: "Наперсник разврата!" и грязно выругался. Затем с невозмутимостью леди Макбет Мценского уезда убрал пистолет в карман куртки, в специально пришитый Стрелкой карман, чтобы оружие входило туда в рабочем состоянии, с глушителем, и спокойно пошел к переулку.
В арке с удивлением понял, что его ни за что не вырвет, как это часто происходит с людьми по первому разу. Танцор еще раз выругался. И тут же понял, что для него рефлексом, заменяющим рвотный, является агрессивное выговаривание матерных слов.
Нет, погони не было. Да и быть не могло. Потому что в тот момент, когда все было закончено, в костре взорвался четвертый патрон, и пуля, влетев через окно на первый этаж, разбила укрепленный на потолке светильник.
Отсутствие юрисконсульта обнаружили лишь через десять минут, когда в "Среднерусской возвышенности" улеглись страсти, и охранники вернулись на свое рабочее место. Произошло это в тот момент, когда неприметный жигуль Танцора уже слился со сплошным потоком машин, несущихся по Садовому кольцу.