Танцор меча
Шрифт:
Большая часть моего бурнуса быстро порвалась и на мне осталась одна набедренная повязка. Я чувствовал, как безжалостно ветер и песок сдирают с меня кожу. Через некоторое время порывы слились в один бесконечный удар, который я очень успешно отражал мысленно. Утешала меня только мысль об относительной безопасности Дел. Я почти не сомневался, что если она лишится бурнуса, ее кожа станет суше чем красный шелк и расползется как тонкая ткань.
Мы лежали так близко, что стали почти одним целым. А поскольку я никогда не отличался стойкостью, если дело доходило до развлечений плоти – и изредка ума – порывы ветра
В обычное время дышать легко, но попробуйте вдохнуть, когда с каждым глотком воздуха ваш рот забивается песком. Я втягивал воздух небольшими порциями, стараясь дышать неглубоко, но часто, а мне все время хотелось сделать большой глоток. Нос и рот прикрывала часть капюшона, правда толку от этого фильтра не было. Я сложил ладони около лица, вытянув пальцы, чтобы защитить глаза, и ждал, собрав все терпение.
Проходила минута за минутой, а мир для меня сузился до ватной пустоты, наполненной лишь прикосновением ткани к лицу.
Меня разбудил жеребец. Он поднялся и встряхнулся так, что во всех направлениях полетели фонтаны песка и пыли. Я попытался пошевелиться и обнаружил, что тело затвердело и каждая его часть казалась источником боли. Мускулы и связки отчаянно протестовали, пока я медленно вытягивал себя из-под песка. Сдержав готовый вырваться стон (не стоит портить свою репутацию), я наконец-то принял сидячее положение.
Я сплюнул. Слюны во рту уже не было, зато почти не осталось и грязи. На зубах скрипели песчинки, глотать я не мог. На веки налипла корка спекшегося песка. Я осторожно стряхивал песчинки, склеившие ресницы, пока не смог открыть оба глаза без боязни засыпать их грязью.
Я осторожно поднял веки и скривился. Ничто не заставляет человека чувствовать себя более грязным изнутри и снаружи, чем несколько часов, проведенные в самуме.
С другой стороны, это лучше чем смерть.
Я медленно потянулся и потряс Дел за плечо.
– Баска, все кончилось, – объявил я, но из моего горла вырвалось только хриплое карканье. Я попробовал снова: – Дел, вставай.
Жеребец снова встряхнулся, зазвенев медными украшениями уздечки, а потом фыркнул, выдыхая пыль из ноздрей. Даже под густой челкой его ресницы и веки облепило как мои глаза.
Я заставил себя встать и распрямил сведенные конечности. Расправляя плечи, я почувствовал как слипшийся песок сваливается со спины.
После самума стоит мертвая тишина. Мир вокруг полностью меняется, но выглядит точной копией прежнего. В такие минуты небо плоское, бежевое и пустое; песок ровный, бежевый и пустой. И такая же душа у человека. Он пережил свирепую бурю, но даже осознание того, что он выжил, не доставляет радости. Перед лицом грозной стихии и ее тупого бешенства – ужасающего могущества силы природы, которое не одолеть ни одному человеку – единственное, что чувствуешь это собственную слабость и смертность. И абсолютное бессилие.
Я подошел к жеребцу и остатками бурнуса очистил ему ноздри. Он снова фыркнул, окатив меня фонтаном влажного песка и слюны. Я хотел обругать его, но промолчал. Гнедой уныло опустил голову. Лошади боятся того, чего не понимают. В страшную для них минуту
Я похлопал жеребца по пыльной гнедой морде и осторожно очистил ему глаза. Когда я закончил, Дел была уже на ногах.
Она выглядела ненамного лучше чем жеребец. Губы потрескались и остались светло-серыми, даже после того, как она смахнула с них песок. Корка слипшихся песчинок покрывала лицо и тело. Привычный цвет сохранили только глаза, они стали даже ярче на фоне покрасневших век.
Дел откашлялась, сплюнула и посмотрела на меня.
– Значит мы живы.
– Пока да, – я снял с гнедого седло, положил суму на песок и начал растирать спину жеребца остатками бурнуса. Во время самума от страха жеребец взмок и песок налип на шкуру. Мне бы и в голову не пришло, что под соловой мастью скрывается гнедая шерсть. Я осторожно соскребал песок. Нам оставалось только надеяться, что спина у жеребца пострадала не настолько, чтобы он не смог нас везти.
Тяжело переставляя ноги, шипя и ругаясь при каждом движении, Дел подошла к переметной суме. Она опустилась на колени, развязала кожаный шнурок и вытащила двух тигрят.
А я о них совсем забыл. Я положил жеребца на бок не подумав о том, что с левой стороны висел мешок в котором спали тигрята. Гнедой их наверняка раздавил.
Дел видимо думала о том же, потому что послала мне укоризненный взгляд, потом поморщилась и опустилась на песок, уложив тигрят на колени и баюкая их.
Малыши остались целы, даже песок к ним не попал. Сумка защитила их и тигрята проспали весь самум. Теперь они снова обнаружили друг друга и затеяли возню, кувыркаясь на ее коленях как обычные котята.
Хотя это были далеко не котята.
Перед атакой в их глазах уже появлялось отсутствующее выражение, как у взрослых. Их тонкие, куцые хвостики вытягивались в струнку перед решающим прыжком. Наблюдая за ними, я возблагодарил валхайл за их тупые зубы и скрытые когти. В противном случае эти малыши давно бы исцарапали, отравили и парализовали Дел.
Закончив с жеребцом, я открыл одну из фляг и протянул ее Дел. Она приняла флягу дрожащими руками и тут же забыла о малышах, а те в это время катались, кувыркались и пытались вцепиться в нее зубами. Часть воды пролилась, оставляя темные полоски на запыленном лице, и Дел торопливо поднесла ладонь к подбородку, пытаясь поймать драгоценные капли.
Ее горло двигалось в такт глоткам. Еще раз. Еще. Потом она заставила себя остановиться и протянула флягу мне, рассматривая влажную ладонь. Жидкость впитывалась в кожу на глазах.
– Я и не знала, что бывает так сухо, – она взглянула на меня сквозь покрытые песком ресницы. – Раньше было жарко, когда я ехала с Севера, но это… гораздо хуже.
Я сделал большой глоток, закрыл флягу и убрал ее в мешок.
– Мы можем вернуться.
Дел смотрела на меня таким же отсутствующим взглядом, как и тигрята, возившиеся у нее на коленях. Она была… где-то в другом месте. А потом я понял, что она вспоминала пережитое, снова оживляя свой страх и стараясь развеять его силу над ней. Я видел как она пропускала его через себя и сведенные мышцы вздувались под грязной кожей, а потом расслабились, растворяясь в теле как тонкий след кумфы в песке.