Тамерлан
Шрифт:
Видя, сколь мелки и ровны были колечки тех древних, может ещё киевских времён, русских кольчуг, взял Назар их к себе и, отковавшись к походу, принялся заклёпывать боевые прорехи полюбившихся ему тяжёлых рубах.
Они лежали теперь в мастерской, снова целые, снова крепкие, поднятые из дворцового хлама любовной рукой туляка. Но лежали они чёрные, покрытые ржой и нагаром. Надо было почистить их, ибо ещё в летописаниях наших сказано, что страшно врагу глядеть на окольчуженное воинство, когда чистое железо голых доспехов сияет, как вода под светлым солнцем.
И
— Теперь бы вычистить! Песок найдётся?
Но тёмный песок, коим чистили прежние, сданные в поход кольчуги, давно притоптался на тесном дворике, а песок нужен чистый, зернистый. Такого не было.
— Надо свежего принести, — ответил Борис.
— Где найдёшь? Тут, у кого и есть, всем нужен. Надо в другой слободе спросить.
— Я схожу.
— Вместе пойдём. Возьми мешок. Надо и мне разогнуться, глянуть на божий свет.
Долго они лили друг на друга тёплую воду, отмываясь от кузницы.
— Завтра в баню идти. Там ужо отмоемся! — сказал Назар, вытираясь.
— А завтра разве суббота?
— А ты, что ли, забыл, какой послезавтра день?
— Батюшка Козьмодемьян — как не знать, — обиделся Борис.
Близился день Козьмы и Домиана, небесных покровителей славянских кузнецов. В этот день по всей Руси никто из кузнецов не работал, а Назар чтил этот день и в дальней земле, — это был день, когда славянские мастера по железу, по стали, по меди разгибались над горнами и как бы озирались во всю ширину страны своей; смолкали молоты, чтобы кузнецы могли прислушаться к наступавшей тишине, повидаться друг с другом, поговорить о делах своего сословия, прежде чем снова погрузиться на год в лязг железа, грохот и в гарь.
В стародавние времена покровителем кузнецов славянских почитался языческий бог Сварог, а сотни три лет назад, со времени Владимира Киевского, доверили славянские кузнецы свои молоты Козьме и Домиану, соединив обоих святых в одном имени — Козьмодемьян.
Борис пошёл через двор к своей мазанке и крикнул в дверь:
— Ольга!
Навстречу ему на порог выскочила худенькая, смуглая до синевы, черноволосая жена Бориса.
— Дай мешок, Ольга! Мешок.
Она исчезла за дверью и долго не показывалась.
Борису не хотелось отставать от Назара, и он ей крикнул:
— Чего копаешься? Давай скорей.
Она появилась, протягивая ему шкуру козьего меха. Это была подстилка под их постелью, и она не сразу смогла выпростать её из-под одеял.
Борис было рассердился, а Назар рассмеялся:
— Эх ты!..
— Ну, что это! — строго спросил Борис. — Я тебе — мешок, а ты мне мех!
Ольга виновато попятилась, а Назар поспешил оправдать её:
— Ничего, ничего. Обыкнет [так].
Назар жил один в небольшой келье при кузнице, а Борису уступил своё прежнее жильё, когда Борис женился.
Однажды Назар, глядя в невесёлые глаза своего подмастерья, сказал:
— Был я, Борис, женат. Прожил с женой два года: хорошо прожил. Из Белёва она, тож кузнецова дочь с Оки, из Завырья. Захворала она,
Огонёк блеснул в глазах у Бориса и затуманился:
— Что ж я тимурам работников плодить буду? А, дядя Назар?
— Как воспитаешь!
Борис промолчал, но с того дня в базарные дни стал иной раз отпрашиваться в город, и, не спрашивая зачем, Назар отпускал Бориса.
Однажды Борис сказал:
— Видел я, дядя Назар, наших полонянок, — душа у них измятая, об отчем крове скорбят; с такой жить — только сердце мне надрывать, когда сам себя силом тут держишь.
— Сердца не надрывай, — жизнь строить надо с лёгким сердцем.
Однажды Борис прибежал с базара и застал мастера за какой-то мелкой клёпкой, которой Назар любил заниматься без подручного.
— Пойдём поскорей, глянь сам, годится ли мне.
— Ты же себе выбираешь!
— Пойдём, глянь; не то другой кто перехватит, на мученье. У меня сердце просит, а разум молчит.
— Мудрено тебя понять. Пойдём, коль сомневаешься.
Но и сам Назар удивился, когда Борис привёл его в тот угол рабьего рынка, где под длинным навесом сидели и стояли пригнанные с Инда пленники. Их было много, и продавали их задешево: они казались хилыми и непригодными к тяжёлой работе, а таких не ценили; девушки же больше удивляли, чем привлекали самаркандских покупателей, — они тоже казались хилыми, сухощавыми, да и очень уж тёмными и кожей и глазами, столь пугливыми, что ни ласки, ни мысли в них не проглядывало, и это отпугивало покупателей от них.
С тревожным, нетерпеливым сердцем вёл Борис за собой Назара по этому печальному, молчаливому ряду, где на смуглых телах, слившихся в единую цепь, кое-где пестрели то белые покрывала с цветной каймой, то коричневые, то тёмно-багровые накидки, и порванные и уцелевшие.
Продавцы, горячась, выталкивали вперёд то одну, то другую из девушек, что-то обычное, бесстыдное выкрикивая им в похвалу, похлопывали потными ладонями по дрожащим, будто в ознобе, телам. Сдвигали или срывали с пленниц покрывала, чтоб прельстить покупателя.
— Ты тут выбрал? — спросил Назар.
— Идём, идём. Тут!
Назар видел не то что пугливые, а какие-то обмершие, но горячие, иногда влажные, тёмные глаза, десятки глаз, смотревших куда-то мимо людей, но, казалось, даже и при взгляде на людей ничего не видевших. А телом все тут были схожи — тоненькие, натёртые для вида маслом, сжавшиеся, понурые. Продавцы успевали их неприметно ткнуть в бок пальцем, чтобы взбодрить, но этой бодрости не надолго хватало.
— Идём, идём, не купил ли уж её кто… Ан… Вот она!