Тамерлан
Шрифт:
— Как нехорошо!
— Поможем!
Он кликнул привратника:
— Ты деньги брал?
Отворотившись, привратник сказал примиряюще:
— Ну, ну…
— Я их вытрясу! Хозяину не скажу, а сам!
Он надменно вскинул красную бороду и, наслаждаясь растерянностью привратника, покорно поспешившего за какими-то ключами, пояснил Пушку:
— Здесь с ними только так! Попробуйте-ка у меня вина! Вино сюда возят с берегов Куры! Я вам уступлю два бочонка. Недорого!
На это Пушок отозвался осмотрительно:
— Потолкуем.
— Недорого!..
Но,
И вскоре его переместили в другую келью, чистую, обжитую, где сразу разгорелись хорошие дрова, а привратник только охал и клялся, что без хозяина он ничем не мог распорядиться и делал всё, что мог сделать без хозяина, а хозяин ночует дома и явится только утром, потому что совсем недавно женат.
Утром Пушок отправился на базар.
Торговые ряды в городе оказались невелики и неприглядны. Купцы сидели в огромных шубах, и сразу трудно было понять, что за купцы, откуда, на каком языке с ними говорить. Но опытным глазом Пушок вскоре приметил, что купец познаётся по товару: персы сидели, выложив не весь товар, а только несколько кусков гилянского шелка или несколько щепоток краски, чтоб покупатели из других стран знали, где брать эти иранские товары; бухарцы держали перед собой тоже немногие щепотки или ломтики селитры, серебряной руды, какое-нибудь одно из медных изделий, пёстрые ленты кушаков. Дальние персы с Ормузда предлагали пряности: перец, мускус, серую амбру. Ордынцы вывесили над головой шкурки сибирских зверей, китайские товары. Купцы из Ургенча — хлопчатые ткани и покрикивали, славя свои товары:
— Камка есть! Чалдар; бес, — бери, бери!
— А вот мата! Ах, какой зенджень! Ха, для Москвы гордится! Эй!
Пушок обернулся.
Пятеро русобородых, крепких людей шли по утреннему морозу легко, как по солнцепёку. Высокие, запрокинутые назад шапки, распахнутые шубы на белках либо на красных лисах, суконные поддёвки с красными, как и у армян, кушаками, — всё это таким спокойным, крепким показалось Пушку, что он посторонился, хотя и не стоял на их пути, и приветливо заулыбался им. Он уже бывал в Москве и знал московское обхожденье.
— Чего привёз? — спросил один из них у Пушка.
«Откуда он узнал, что я недавно приехал?» — удивился Пушок.
— Почти ничего.
— Дальше, что ли, едешь?
— Дальше.
— То-то я вижу: товара не кажешь, а, видать, не перекупщик. Вчера тебя тут не было. Понимай, вчера с кораблём прибыл?
— Вчера.
— Из Джургеня, что ль?
— Не из Ургенча, из Самарканда.
— Там не бывал. Слыхать слыхал: торговый городок. А собрался далеко ль?
— Воля божья, — может, и до Москвы.
— Ну что ж, отдыхай. Потеплеет, — может, с нами тронешься. Нынче дорога нехорошая.
— А что?
— Хан дурит. Едигей.
— Вы из Москвы?
— Двое с нами москвитян, один новгородец, а мы тверичи. Заходи к нам на постой; спросишь русичей. Может случиться, товаром сменяемся.
— А какого товара вам?..
— Всякий берём, кто — что; из Самарканда прибыл, — небось гурмыжское зерно продаёшь?
— Жемчуг? Мало, сам Москве
— Да как с нами едешь, нам друг с другом торгу нет, ну приходи так, погостишь, о своём Чагатае поведаешь.
Тверич, так же не торопясь, пошёл к своим русичам, остановившимся около иранца с красками.
— Дорожится тезик! — пожаловался ему москвич.
— А дорожится, не бери. Зима впереди, поспеем. Чем мороз крепче, тем съезду меньше, цена-то и снизится.
— А вдруг наши санным путём да как пожалуют! Набьют цену.
— Не бойсь, — дорожка-то заколодела, пока Едигей не обломан.
— Он может долго проломаться, а торговля не ждёт!..
Пушок пошёл дальше, приглядываясь и прицениваясь. Днём его потревожили: базарный староста, проведав от стражи о его прибытии, наведался взыскать корабельный налог и товарную пошлину.
— Я не корабельщик, налог не мне платить! — заспорил Пушок.
— Мне слышно: вы с буса сошли с превеликим караваном; вас, видно, и вёз тот бус. Платите, а не то…
Пушок не был расточителен и упёрся. Упёрся он и в уплате пошлины: староста требовал десятую часть товара, как с христианина, а Пушок считал себя лишь приказчиком мусульманина, мусульмане же платят две сотых с половиной, да и то лишь в том городе, где открывают торг.
Любопытные постояльцы собрались на их спор со всего караван-сарая, хотя и сочувствуя Пушку, но ради скуки подмигивая и старосте, чтоб сразу не уступал.
Больше всего Пушок опасался, что пристав потребует осмотра всех мешков, а мешки из-за холода ещё не были разобраны, и перед постояльцами могли открыться такие сокровища, что потом и двух замков на амбаре не хватит.
Накричавшись, староста потянул Пушка на разбор к хану.
Сопутствуемые многими любознательными армянами, среди которых оказалось двое ветхих стариков, возглавляемые краснобородым, все пошли к хану.
Все уверяли Пушка, что постоят за него грудью, что хан их знает, что они видывали и не таких ханов за свою деловую жизнь.
После самаркандских дворцов дом хана Хаджи-Тарханского показался Пушку глиняной закутой. Но ковры в сенях были хороши.
Провожавшие Пушка соотечественники не решились ступать на ковёр и столпились у двери, чтобы слушать ханский суд хотя и в отдалении, но своими ушами. Пушку пришлось перейти через сени и вступить в комнату.
Хан сидел на широкой, накрытой ковром скамье, поджав под себя ноги. Рядом стоял его визирь в суконной шубе, на лисах, тот, который на корабле хватал Пушка за рукав. Ханом же оказался тот самый бедно одетый старик, что держал тогда Пушка за другой рукав.
Армяне в сенях напрягали слух, а Пушок поклонился и поднёс хану белый отрез, годный для хорошей епанчи, и кусок зелёного самаркандского шелка.
Хан, пожёвывая губами, не прикоснулся, как бы следовало по порядку, к Пушкову подношению и смотрел рассеянно.
Тогда Пушок вынул из-за пазухи предусмотрительно припрятанный лоскут индийского шелка, дешёвый, непрочный, из делийской добычи Тимура.
Хан потянулся вперёд, чтоб лучше разглядеть редкий товар, важно откинулся и принял дары Пушка.