Там, за рекой
Шрифт:
Уже под утро ветер с заречного увала принёс едва различимый запах, от которого дрогнула кожа, и на шее Архыза сама по себе взъерошилась шерсть. Он поднял морду и повёл влажным чёрным носом. Ветер упал, и запах исчез. Но через минуту новый порыв опять донёс чуть слышную весть о звере, об особенном звере. Архыз спрыгнул с крыльца и, легко перемахнув через оградку, стелющейся рысью пошёл по старой, хорошо промороженной тропинке к тому месту, где река на подходе к ущелью разливается в широком русле, выстланном большими, плохо обкатанными валунами.
Архыз скакнул с берега на первую глыбу, с неё на следующий камень, слегка оттолкнувшись, перелетел на третий, на четвёртый, едва касаясь забрызганной, льдистой опоры. Не прошло и тридцати секунд, как он
Лес возвышался рядом.
Отсюда исходил теперь уже ясный запах зверя.
Нельзя сказать, что Архызом руководила природная звериная воинственность или какая-то уж очень деятельная жажда битвы. Слов нет, запах зверя всегда возбуждает в собаке — а тем более имеющей примесь волчьей крови — желание погони, если зверь слабее и бежит, или даже битвы, если зверь не против такой схватки. Зов предков и постоянная страсть утвердить своё право называться сильнейшим и, конечно, ещё что-то от тёмных инстинктов хищника, не очень известных людям, — все это причинность борьбы, как, впрочем, и стремление утолить голод. Но запах, поднявший сытого Архыза с его обязательного охранного поста на крылечке, был особенным запахом, знакомым ему. Он разжигал в собаке жгучее любопытство, будил что-то ребячливое, дорогое, но почти утерянное.
Запах этот он знал: то был запах конуры во дворе Молчановых. Запах Лобика. Медвежонка, рядом с которым прошло детство.
Архыз прекрасно видел в сумрачном лесу и хорошо слышал запахи и звуки. Он уже не бежал, не шёл, а крался. Вытянувшись, хвост на отлёте, несколько прижавшись к земле, он клал свои толстые лапы на снег так, что они ложились не одним только следом, а всем запястьем — мягко и не грузно — и не проминал наст даже около кустов, где снег всегда менее крепок.
Архыз замер и прижался к камням. Близко за скалами послышалось шумное сопение. Звенели потревоженные листья. С удвоенной осторожностью и с каким-то очень лёгким сердцем, словно находился он не в диком лесу, а опять на своём дворе, Архыз подполз к угловатому камню, бдительно и хитро прикрыв заблестевшие глаза. Теперь он знал, кто там, впереди, и уже не боялся. Он попросту возобновлял игру, прерванную полгода назад.
Небольшой, но очень лохматый годовичок пятился к скале задом, лапами очёсывая перед собой пружинисто согнувшийся куст шиповника. Всей пастью медвежонок непрерывно хватал из-под лап ягоды и жевал их споро, но с какой-то откровенной досадой. Нетрудно догадаться, что его сердило. Ягоды шиповника, с точки зрения гурмана, устроены не очень удачно: в сладкой и вкусной оболочке таились волосатые семена. Кому понравится мёд пополам со старой, слежавшейся ватой!
Медвежонок счесал с пучка веток последние ягодки, но все ещё продолжал пятиться назад. Ветки внезапно вырвались, он не удержался на крутом склоне и беззвучно повалился на спину, но тут же по-кошачьи перевернулся и… оказался прямо перед Архызом. Мгновение испуга, ужаса. Они отпрянули в разные стороны, вздыбились, сверкнули глазами. Это было решающее мгновение. Или, не разобравшись в родстве, кинутся сейчас в схватку, и тогда прощай дружба и все прошлое, потому что запах крови способен заглушить благоразумие и трезвость. Или узнают друг друга…
Архыз как-то по-странному тявкнул, как будто упрекнул на своём языке или устыдил: «Ай-я-яй, своих не узнаешь!» Медвежонок удивлённо вытянул шею, нос у него заходил, сморщился. «Ну, прости, брат, испугал же ты меня», — говорили его глаза, а вслед за этой несомненно дружеской мимикой он вдруг упал на спину и задрыгал лапами, словно в хохоте зашёлся. Ну до чего смешно! Архыз подпрыгнул ближе, потом через него, ляскнул зубами, а Лобик — молочный брат его, изловчился и легонько зацепил когтистой лапой по боку собаки. Обменявшись столь своеобразными приветствиями и любезностями, они легли животами на снег, почти нос к носу, и стали рассматривать кусты по сторонам, камни и свои лапы, не встречаясь, однако, взглядами, что являлось, по-видимому, высшей формой вежливости.
До чего же здорово, что встретились!
Очень лениво начало рассветать. Тусклое небо подымалось выше, освобождая место ясному дню; стали видны отдельные деревья, чёрный обрыв внизу у реки, дымки над посёлком на той стороне и примятые кусты без ягод. Начиналось утро.
Медвежонок вскочил и боком-боком, оглядываясь и озорно сверкая жёлтыми глазками, побежал в гору, явно приглашая за собой Архыза. Тот вскочил и, пританцовывая, какое-то время бежал за Лобиком. Но когда Лобик остановился, чтобы перевести дух, Архыз, в свою очередь, запрыгал около него, сделал круг и побежал обратно, повизгивая от удовольствия, потому что Лобик принял приглашение и последовал за ним. Чуть погодя все это дважды повторилось, и стали ясными манёвр и цель: каждый приглашал друг друга в гости, за собой.
Захваченный воспоминаниями, Лобик спустился вслед за собакой почти до самой реки. Уже виднелись дома посёлка, какие-то звуки человеческой деятельности доносились сюда. Он двинулся было к воде, но вдруг пошёл тише, ещё тише, совсем остановился и, печально свесив тяжёлую голову, стал следить за удаляющимся Архызом.
Собака остановилась раз, другой, словно спросила: «Ну, что же?» В посёлке меж тем начался разномастный лай: там почуяли, наверное, зверя. И Лобик не сделал дальше ни шагу. А тем временем Архыз вспомнил, что дом остался без защиты, что хозяин может уйти, и это сразу отдалило его от Лобика и всех утренних приключений. Он ещё немного повертелся на берегу, пока медвежонок оставался в поле зрения, а потом скакнул на камень, на другой, вылетел на тот берег, встряхнулся и, уже не оглядываясь, целеустремлённым галопом помчался к дому. Лобик постоял на берегу, потоптался, моргая обиженно и часто, даже встал на задние лапы, словно сказал последнее «прости», и, медленно вихляя задом, пошёл в свой распадок, где росли вкусные ягоды с начинкой из ваты.
Медведь, пожалуй, одно из немногих животных, который легко мирится с одиночеством.
Тихоню-шатуна охотники встречают гораздо чаще, чем отбившегося от семьи волка, хищную рысь, одинокую лисицу или шакала. Чем меньше по размеру и силе животное, тем охотнее ищет оно себе подобных, чтобы в окружении братьев сгладить свой постоянный страх перед хищниками и помочь друг другу в беде.
А что медведю? Он может постоять за себя, он меньше других испытывает недостаток в пище, потому что ест все — от кореньев и травы до мяса. Он не бегает сломя голову по горам, а находит все нужное для себя тут же, где остановился. В самую трудную пору метельной зимы, когда голод донимает оленей и коз, волков и зубров, медведь отыскивает логово поглубже и спокойно дремлет в непродуваемой берлоге.
Одиночество не страшит медведя. Скорее облегчает жизнь, потому что он ни о ком не заботится и никого не защищает, кроме себя.
Одиночество делает характер медведя эгоистичным.
Когда Саша Молчанов осенью увёл Лобика в лес и за какой-нибудь час перевёл своего питомца из весёлого общества в дикую, мрачноватую обстановку лесных гор, медвежонок не проявил особенного беспокойства. Саша был даже неприятно удивлён той поспешностью, с которой неблагодарный друг умчался от него в заросли, не соизволив оглянуться.
Простим это зверю. Подросший Лобик так соскучился по простору, что, очутившись в лесу, он сломя голову помчался куда глаза глядят, лишь бы израсходовать запас энергии, скопившейся в мускулистом теле. Движение, движение и движение — вот что диктовал ему мозг. Потом, когда первое опьянение свободой и простором исчезло, Лобик обеспокоенно стал искать Сашу Молчанова, Хобика и Архыза, бегал туда-сюда, но скоро запутался в кустах; а когда на горы опустилась темень, а с ней пришла таинственность и даже скрытая опасность, медвежонок забился в первую попавшуюся щель между камнями и просидел там всю ночь.