Шрифт:
Ты наверняка знаешь это. С тобой случалось, или случилось хоть раз.
Или случится, и ты узнаешь.
Это — радость. Но только не настоящая, не та, которую можно вдохнуть, задержать в легких; пропитаться ею, чтобы она проникла в каждую клетку, — нет. Это — другая отрада, хроменькая, воображением вытканная: ты умеешь исчезать оттуда, где быть не хочешь, где тебе не надо. Из этого дня, часа, из этой минуты ты делаешь шаг в свой придуманный мир, и тебя здесь больше нет.
Тебя нет, когда пьяный отец швыряет в раковину сковородку, оборачивается, хватает со стола батон колбасы: «Жрете мое?» Ты не шевелишься, ты пустое место, незадвинутый стул, тебя
Тебя нет, когда сосед больно прижимает спиной к перилам и водит небритой мордой по лицу, — ты задерживаешь дыхание, опускаешь веки. Тебя нет.
Тебя нет, когда плачет мама. Отец называет ее потаскухой и пытается ударить. Это повторяется так часто, что в тебе уже нет возмущения — одна усталость. Мама — добровольная пленница, что теперь. Когда-нибудь тебя здесь и вправду не будет, жаль маму.
Когда-нибудь ты будешь там, где хочешь, с тем, с кем хочешь.
Поначалу, конечно, ты все напутаешь. Выскочишь из камерного кошмара замуж, прочь, в тепло, в тишину. Не найдешь тепла, помаешься и влюбишься в рядового поганца. Оно останется с тобой, воспоминание: утро, темно-желтая штора с пятнышком посередине, муж — безликая тяжесть — втискивает твое тело в матрас, дышит в лицо сонным ртом. Ты цепляешься взглядом за пятнышко на шторе, хочется закричать. У тебя не получается это: «Меня здесь нет». И вдруг — чудесное решение: не рваться из тела, закрыть глаза и вообразить поганца (в то время — героя). Мир сразу переворачивается, как стеклышки в калейдоскопе. Бряк! — и нет ни запаха, ни пятна на шторе, ни шторы, ни квартиры мужниных родителей, ни этой высотки на окраине, ни четырех лет брака, ни тебя самой. Есть радость. Только радость, ничего больше. Помнишь?
А может, ты помнишь другое — когда сзади на шею ложится рука и ласково, смеясь, треплет твои волосы. Да, рука смеется, и тебе неловко. Ты живешь с тем, с кем хочешь, ты больше не бежишь никуда, ты прибежала. Тебе не нужна чужая веселая рука.
Ветер полощет край навеса кафе, тебе зябко и хочется поскорее домой.
Но ты вернешься только под утро. Будешь стучать в закрытую изнутри дверь; соседка высунет мордочку, поведет усиками и спрячется, дзинькнув дверной цепочкой. Дома ты станешь клясться, что «ничего не было». Это правда. Но и неправда, потому что была — радость. Радость, которую можно вдохнуть, задержать в легких; пропитаться ею, и она разобьется на тысячи маленьких радостей. Они проникнут в каждую клетку, закрутятся в них, как собака, обживающая подстилку, угомонятся, улягутся, задремлют. Они не уйдут, ты не позволишь им уйти. Проснувшись, обнаружишь эсэмэску, четыре слова, — и собачонки в клетках очнутся, растявкаются: ты здесь.
Наконец-то ты здесь, и хочется жить.
I
Terra
1
Дурочка, наслушалась французских шлягеров шестидесятых. «Хочу жить, жить. Хочу, чтобы меня любили». Кто ж ей жить-то мешает? Все это нытье «про любовь» — результат безделья. Доказано учеными: любви в природе нет — только химия организма. Если есть что-то стоящее, так это когда тебе с человеком хорошо. Говорил ей — мне с тобой хорошо. А может, и не говорил. Но ясно ведь.
2
Семнадцатый
Марина отходит от окна. Стоило ехать в Париж, чтобы жить в скверном квартале загородом, в окружении «носатых».
— Корто!
Корто шнурует кроссовки. Он по вечерам бегает. Восемь километров, даже когда лень. Сила духа.
Марина вертит в руках корзинку для фруктов.
— Я тебе сигналю, ты сожрал последнее яблоко!
Корто берется за ручку двери:
— А я сигналю, что неплохо бы заняться едой, если желаешь увидеть вожделенный мульт. Правда, я не уверен, что буду смотреть на этих японских страшил с нездоровой ориентацией.
«Киносеансы» проходят за ужином, чтобы процесс потребления пищи был наполнен смыслом.
— Ты скачал «Утэну»!
Дверь захлопывается.
— Спасибо, Корто.
Визиты в кинотеатр редки, как зубы у старушки. Зачем тащиться в город и платить кровные, когда из Интернета развлекаловку можно гигабайтами сливать? И пускай полиция выясняет, кто там фильмы качает, — для этого процесса хитроумный Корто приспособил компьютер на работе. Там за главного жадобистый старикашка по прозвищу Тибидох. Тибидоха зовут Жаном, и он смахивает на Хоттабыча — сейчас как дернет из бороды волос, прошепчет: «Трах-тибидох, свались повод не заплатить работничкам!» И наверняка дергает: в конторе то одна «финансовая неурядица», то другая. Вот только Корто Тибидоху на компьютер шпиона установил, документацию считывать. И шпион докладывает: врет старый пень напропалую. Так что привет ему от французской интернет-полиции.
Марина вываливает на стол две куриные ноги, намертво смерзшиеся валетом. Никакой возни: плеснул водицы на сковородку, натер лапы солью, накрыл крышкой и туши. А пока тушится — сядешь с альбомчиком у окошка, рисуешь тех, совсем из другого мира.
3
В Корто Марина едва не втрескалась по Интернету. У нее на счету лежала сумма — не то чтобы кругленькая, но достаточная для обучения компьютерному дизайну в стране галлов. Теплым весенним вечером Марина бродила по Сети, подыскивала школу и наткнулась на форум русских во Франции, где с Корто и познакомилась. Там же ей посоветовали учебу — в центре Парижа, на рю де Риволи. «Работу после найдешь легко» — это значит, можно не возвращаться на славную улицу Десятой Пятилетки в Новочебоксарске, к обвешанным детьми разведенным подружкам, пожизненно пьяному отцу и матушке, об одном мечтающей — чтобы в жизнь дочери въехал осеменитель (ясно, не на белой кобыле, ну хоть на ишаке, «что уж теперь, в ее-то возрасте»).
Да, понравилась эта фраза: «Работу найдешь легко».
Поначалу переписка с Корто выглядела безобидно. Человек, проживший в стране десять лет, давал бытовые советы новичку. Потом — доверительный оборот: выясняется, что Корто полтора года как расстался с подружкой, американкой, обретающейся в Лондоне. Интернет-знакомства утешения не принесли: «всё дуры попадались»; две, правда, связно беседы вели, но на поверку (встреча на Сен-Мишеле в кафе) обе оказались «форменными кикиморами». Травмированный Корто положил виртуальным шашням конец. «Бедненький…» — Марина почти рассиропилась, но тут ее корреспондент перестал писать.