Талка
Шрифт:
И теперь крепким, насыщенным гудом изнывала толпа, но еще густы темные тучи, велик еще страх перед тем, что стоит веками, - рабочая рать только пробуждалась в те дни на борьбу с царизмом.
Один за другим, друг дружку сменяя, повторяя, выплескивая гнев свой и горе, призывая на борьбу, выступали рабочие.
А в открытые окна управы свешивались на мясистых масленых шеях брюхатые головы, поблескивали жалко и кичливо позументы чиновничьих сюртуков, улыбались сахарно чьи-то подобострастные острые мордочки управа наблюдала, управа была оживлена необычным
– Товарищи рабочие! Вы собрались сюда, чтобы добиться законных своих требований. Но криком и скопом никогда ничего не добьешься. Вам необходимо разойтись, разбиться по группкам, - пусть каждая группка идет к себе на фабрику и там договаривается со своей администрацией, - так или нет, товарищи?
Один только миг тихо-тихо промолчала толпа. Казалось, она обдумывает. Но вдруг взвилось негодующее слово:
– Никаких группок - говори со всеми. Рабочие разбиваться по фабрикам не станут. Нужда у всех одна - со всеми надо и разговор вести!
– Но так же удобнее...
– Кому удобнее?
– Так удобнее для обеих сторон, - вкрадывается маслено-мягкий голосок.
И бухает кувалдой рабочее слово:
– Никаких отдельных выступлений, никаких разговоров - так и передайте. Рабочие изберут своих представителей - говорить можно только с ними, а через них - со всеми рабочими - разом...
Уплетались, как кнутом отхлестанные псы, к себе, в управу.
– Мы завтра, товарищи, вновь соберемся сюда, к управе, а пока - айда на Талку!
– На Талку, на Талку, на Талку!
Разбуженным зверем заворочалась площадь, раздвинулись улицы, разомкнулись переулки - как волны в половодье, запрудили блузные валы. В те исторические дни на Талке совершилось великое дело: каждая фабрика выбрала своих представителей, те представители образовали первый в России совет рабочих депутатов.
Совет выработал требования рабочих. Совет предъявил их фабрикантам. Все переговоры фабриканты отныне вели только с советом. Совет был в то время рабочим правительством.
Был председателем раклист Авенир Ноздрин, секретарем выставили большевика Грачева. Был в совете - Отец - Федор Афанасьев, был его лучший соратник - Семен Балашов, Федор Самойлов, Николай Жиделев, что ходил то и дело на разговоры с фабрикантами, с управляющими, директорами; были Марта Сармантова, Евлампий Дунаев - было всего в совете сто десять человек.
Рабочие наказали своему совету:
– Будь у нас головой в борьбе. Слушать станем только тебя. Действовать станем только по твоему приказу. Смотри зорко, чтобы не рассыпалась наша рать, чтобы действовали фабрики дружно, чтобы ни одна не вступала в разговор со врагом одиночкой.
Совет мужественной, надежной рукой повел на приступ стачечные полки.
–
– Делегаты предъявили фабрикантам требования. Мы свое дело сделали. Ответ теперь не за нами...
И снова речи. Снова призывы к борьбе - корявые, обжигающие слова:
– Лучше всего за нас скажет сама нужда - нам ни свидетелей не надо, ни адвокатов. Велика нужда, но мы же не разбойники - чего эти торгаши с перепугу закрыли свои лавки, чего дрожите, окаянные?
Кругом на лавках, по торговым рядам на схлопнутых дверях чернели пудовые замки.
– Мы голодны, но не грабители мы, не тронем, не бойтесь...
По площади прогудело гордое сочувствие. Торгаши суетились у запоров, открывали витрины и двери. Площадь улыбалась, довольная.
– Сколько нам времени вести борьбу, того никто не знает, - снова говорил перед управой кто-то от партийного комитета.
– Может, очень долго, товарищи. А ежели долго - значит, и трудно. Надо видеть вперед. Надо знать, что нужда может ухватить клещами. От имени комитета предлагаю теперь же выбрать пятнадцать человек, пусть они собирают гроши наши в фонд забастовки, - надо али нет, товарищи?
– Как же не надо? Знамо, надо!
– тысячи криков скрепили предложение. И пятнадцать избранников - с шапками, с кепками - пошло по рядам. Кидали рабочие просаленные семитки, бережно отыскивали монетки, глухо завязанные в узелочки платков. Проходили сборщики и по торговым рядам. Кидали в шапку торгаши, приговаривали:
– Целковый отдашь, только бы кончили, сатаны, заваруху дьяволову.
Когда воротились, вытряхнули шапки - насчитали полтыщи рублей. Эх, какой капиталище на полсотни тысяч забастовщиков! Забастовочный фонд был создан, он хоть крохами, но все эти трудные недели и месяцы кормил голодную массу. Деньги в подмогу приходили и из Москвы.
Пока собирали, пока ходили шапочники, выступала Марта Сармантова она работала на Бакулинской вместе с Дунаевым.
На ящик, на бочку ли - взгромоздилась голиафского росту женщина: тонкая, как жердь, высоченная, как осина. Впала тощая, высохшая грудь у Марты; как нос покойничий, заострились высокие плечи, и оттого она казалась еще выше. Как ветряная мельница машет в бурю тонкими лопастями, вдруг замахала Марта Сармантова длиннущими руками над толпой и голосом острым, как точеное лезвие, полоснула площадь:
– Товарищи! Дайте слово сказать!
Как увидели ее - ветряную мельницу - весело заржали ближние, клекотом раскатили по рядам:
– Марта! Глянь-ка, Мартушка-то Сармантова!
– Она и есть - во баба!
– Я, ребяты, - сказала Марта громко, - я всю жизнь свою то и знала, что ютилась по углам. Этака бабища, да по углам - у-ух, тесно!.. То-то и вольно мне тут, на ящике, - маши, что хочешь, за угол, не бойсь, не завезешь. Первый раз без сгибу говорю...
Вся площадь сочувственной радостью подхрапывала словам Сармантовой. Она подхватила смешки, усмехнулась сама просторной улыбкой, говорила дальше: