Талисман
Шрифт:
Он говорил в своеобразном ритме, каждая фраза его пела; и хотя он держал не гитару, а руль мусороуборочной машины, — он все ещё был музыкантом. Через пять секунд общения с ним Джек был уверен, что его отец, любивший джаз, составил бы этому человеку отличную компанию.
Джек околачивался возле Лестера три или четыре дня, наблюдая за его работой и помогая, если это требовалось. Ему позволялось забивать гвозди, поправлять ограду; эти простые задания, выполненные с помощью советов Смотрителя, делали его совершенно счастливым. Мальчик вспоминал первые дни после приезда в Аркадия-Бич, как кошмар, от которого его спас новый друг. Смотритель был другом, — что да, то да, —
Но сегодня Джеку вдруг стало неуютно — он опять почувствовал себя управляемым существом, объектом чьих-то экспериментов: как будто неведомая сила забросила его с матерью на этот пустынный берег.
ОНИ хотят, чтобы он был здесь. Кто — ОНИ?
Или он сходит с ума? Внутренним зрением Джек увидел сумасшедшего старика, шепчущего что-то и разбрасывающего по тротуару чистые кредитные карточки.
В небе парила чайка. Джек дал себе слово, что поговорит со Смотрителем о своих ощущениях. Джек был уверен, что тот не высмеет его. Они уже стали друзьями, и Джек понимал, что может рассказать старому сторожу почти все.
Но он ещё не был готов. Это напоминало безумие, и он сам ещё не во всем разобрался. Джек, пересиливая себя, повернулся спиной к Стране Чудес и побрёл по берегу к гостинице.
2. ВОРОНКА ОТКРЫВАЕТСЯ
Джек Сойер не поумнел и на следующий день. Прошлой ночью ему приснился самый странный сон в его жизни. В этом сне кошмарное создание — полуразложившийся, кривой на один глаз карликовый монстр пришёл за его матерью. «Твоя мамочка почти мертва, Джек, хочешь помолиться за упокой её души?» — проквакало существо, и Джек знал — такое знание приходит только во сне, — что монстр радиоактивен, его прикосновение смертельно. Проснулся мальчик в холодном поту от собственного крика. Шум прибоя помог ему прийти в себя, но он ещё долго не мог уснуть.
Джек собирался рассказать этот сон матери; но Лили пребывала в дурном неразговорчивом настроении, прячась за клубами сигаретного дыма. Только после того, как мальчик по её просьбе принёс ей кофе, Лили слегка улыбнулась ему.
— А не поужинать ли нам вместе?
— Даже так?
— Даже так. Но только не полуфабрикаты. Я удрала из Лос-Анджелеса в Нью-Хэмпшир не для того, чтобы отравиться сосисками.
— Давай сходим в одно из кафе на Хэмптон-Бич, — предложил Джек.
— Договорились. Теперь иди играть.
«Иди играть», — с необычной для себя злостью подумал Джек. — «Ты так спокойно меня прогоняешь, мамочки! Иди играть! С кем? Мама, почему ты здесь? Почему мы здесь? Ты очень больна? Почему не хочешь говорить со мной о дяде Томми? Что случилось с дядей Морганом? Что?!»
Вопросы, вопросы… Нет ничего хуже вопросов, на которые никто не может ответить.
Кроме Смотрителя.
Вот смешно: ну как может один чернокожий старикан, которого Джек только что встретил, разрешить все его проблемы?
Он брёл по мрачному пустынному берегу и думал о Смотрителе Территорий.
«Это
Морские чайки парили над волнами. По календарю было ещё лето, но в Аркадия-Бич оно заканчивалось в День Труда. Тишина была тяжёлой, как и воздух.
Джек взглянул на свои тапочки и увидел на них пятна мазута. «Грязный пляж», — подумал он. — «Всюду грязь». Он не знал, где измазался, и чуть отодвинулся от кромки воды.
Плакали в небе птицы. Одна из них вскрикнула особенно громко, и сразу после этого Джек услыхал квакающий, почти металлический звук. Он остановился и увидел, что звук издаёт незакреплённая лестница, ведущая на смотровую площадку на скале. Наконец крепления оторвались и лестница рухнула на ровный, утрамбованный песок, расколов надвое ничего не подозревавшего гигантского морского моллюска. Джек увидел его внутренности, — гору сырого мяса, бьющуюся в судорогах… или же это была игра воображения?
«Не хочу этого видеть».
Но до того, как он смог отвернуться, жёлтый, цепкий клюв чайки схватил мясо и поглотил его. У Джека засосало под ложечкой. Мысленно он услышал, как рвётся живая плоть, подобно вскрику от боли.
Он вновь попытался отвернуться от вздымаемых порывами ветра волн — и не смог. Чайка подавилась и выплюнула остатки грязно-розового мяса, затем вновь заглотнула его, и через секунду под пристальным взглядом её чёрных глаз Джек постиг ужасную правду: умирают отцы, умирают матери, умирают дяди, даже если они окончили Йельский университет и в своих трехсот долларовых костюмах выглядели такими же непоколебимыми, как стены банка. Возможно, дети тоже умирают… и в этом, наверное, ужасная правда жизни.
— Эй, — произнёс Джек, не замечая, что произносит вслух свои мысли. — Эй, дайте мне передохнуть!..
Чайка застыла на мгновение, буравя его глазами, но тут же возобновила свои ужасные игры с останками моллюска. «Что-нибудь хочешь, Джек? Судороги ещё не прекратились! Боже мой, невозможно поверить, что это смерть!»
Мощный жёлтый клюв вновь и вновь заглатывал и выплёвывал кусок мяса.
Кыш-ш-ш-ш — огрызнулась птица и взмыла в серое сентябрьское небо. Мальчику вновь показалось, что она смотрит на него, как оглядывают комнату, только войдя в неё — без всякой цели. А глаза… он знал эти глаза.
Внезапно ему захотелось увидеть глаза матери — её темно-синие глаза. Он не помнил, когда ещё с таким нетерпением хотел увидеть её — с тех пор, как был очень маленьким. Баю-бай, запело у него в голове голосом матери, и этим «что-то» был голос ветра. «Баю-бай, засыпай. Баю-баюшки-баю, не ложися на краю. Твой папаша бросил нас, он уехал слушать джаз!» Чёртов джаз! Укачивая Джека, мать курила одну сигарету за другой, не отрывая глаз от сценария — голубые страницы, он помнил это её выражение: голубые страницы.
«Баю-бай, Джекки, все кругом спят! Я люблю тебя, Джекки. Ш-ш-ис… спи. Баюшки-баю.
На него смотрела чайка».
Внезапно Джека охватил ужас, сдавив горло железным обручем: он увидел, что чайка действительно смотрит на него. Эти чёрные глаза (чьи они?) рассматривали его. И он знал этот взгляд.
Кусок сырого мяса все ещё торчал из клюва, но чайка тут же окончательно проглотила его.