Таксопарк

Штемлер Илья Петрович

Через минуту Тарутину все было ясно. Да, кадровик хотел взять на работу этого Шкляра, но тот вел себя так нахально, что кадровик решил уточнить, действительно ли тот попал под сокращение штатов, или сокращение штатов лишь предлог. Позвонил. Узнал. Шкляр — это известнейший склочник. С трудом избавились. Но специалист неплохой, говорят…

Тарутин положил трубку.

— Если вы меня не возьмете, я жалобу напишу куда следует. Вам нужен главный механик, я точно знаю, — тотчас же произнес посетитель.

— Значит,

ваша фамилия Шкляр.

— Шкляр. Ну так что? Белорусская фамилия. И вовсе не смешная, — не сбавляя напора, подхватил посетитель. — А с какой это нужды я стою? На похоронах, что ли? — спросил он сам себя и, расстегнув пуговицы пальто, сел. Но в следующую секунду приподнялся и представился: — Шкляр. Максим Макарович. Автомеханик. Стаж — сорок лет.

— Почтенно. Почему вы оставили предыдущую работу?

— Меня уволили. За склочный характер. — Шкляр засмеялся.

И Тарутин засмеялся.

— Максим Макарович, любезный, посудите сами: если вы склочник, зачем вы нам нужны?

— Абсолютно не нужен. Понимаю… А вдруг?

— Что вдруг?

— А вдруг я хороший специалист?

— Хороших специалистов много.

— Склочников много. А хороших специалистов мало.

Они помолчали, некоторое время разглядывая друг друга. И Тарутин ловил себя на том, что ему интересно разговаривать с этим Шкляром.

— А вы что, действительно склочник? — проговорил наконец Тарутин.

— Я вам уже сказал: я хороший специалист. И чтобы остаться им, надо со многими ругаться. Понимаете?

Шкляр взглянул на крупные часы, переделанные в наручные из карманных, вздохнул и покачал узкой головой, затем полез во внутренний карман, достал аккуратно сложенный листок и положил перед директором.

— Заявление. Вы, как положено, поставьте резолюцию: «Отказать». Чтобы я смог написать на вас жалобу куда следует. А я отправлюсь в десятый, грузовой. Говорят, там директор дурак. Глядишь, и поймем друг друга. Ведь и про меня говорят, что склочник.

Голос Шкляра звучал озабоченно и по-деловому.

Тарутин придвинул заявление, вытянул из перламутровой ракеты шариковую ручку.

— И на многих вы уже были предприятиях?

— Вы седьмой, — ответил Шкляр с каким-то непонятным удовольствием.

Тарутин сместил поудобней лист и размашисто написал несколько слов…

Шкляр подхватил протянутый лист. Бегло прочел резолюцию. Достал плоское коричневое портмоне, уложил заявление.

— Знаете, я был уверен, что вы меня возьмете.

Он гордо, без заискивания, протянул широкую ладонь с сильными жесткими пальцами. Направился к двери.

Наступил на ржавые струпья, что отвалились от сброшенного на пол сцепления, и немного пронес их на своих подошвах…

2

Таксомоторный парк раскинулся на территории бывшего рынка.

Рынок был старый, просторный, со множеством одноэтажных

строений, складами с метровыми, прямо-таки крепостными стенами, с обширными тремя дворами. Парку в наследство перешли и названия служб бывшего рынка. Так, первую колонну, размещенную на ближнем дворе, назвали «зеленщиками», вторую — «мясниками», за третьей колонной закрепилось название «молочники». Четвертая и пятая колонны расположили под крышей вновь выстроенной двухэтажной стоянки. Четвертую колонну назвали «чертями», а пятую, что повыше этажом, — «ангелами». Даже в официальных докладах и особенно в прениях нет-нет вместо номера колонны кто-нибудь и ввернет «кодовое» обозначение.

То ли из памяти не выветривалось прошлое этой территории, то ли и впрямь подобное сравнение кажется наиболее точным, но в парке что-то оставалось от бывшего рынка.

Множество людей толклось у стойбища светло-салатовых автомобилей с шашечками на дверях… Одни проносили какие-то детали, другие пробегали с путевыми листами, третьи рассматривали что-то в откинутом капоте или багажнике.

Олег Сергачев уже три раза подходил к бурому каменному зданию центрального склада. Звонка от директора все не было.

— Я тебе еще раз повторяю: звонок меня этот не колышет, — объясняла старшая кладовщица, упитанная женщина в теплом стеганом ватнике. — Письменное распоряжение! Согласно приказу. И не отвлекай!

Она с грохотом опускала железную решетку и удалялась в глубь конторки пить с подсобницами чай.

У ящика для окурков рассказывали шоферские байки. Вспоминали Яшу Костенецкого, некогда работавшего в парке.

— Теперь он на «горбушке». До трехсот монет получает, булки-бублики. В подполье, говорит, ушел. Все хорошо, если бы не вставать в четыре утра. — Пожилой водитель Григорьев поправил серый широкий берет.

— А кто этот Яша? — поинтересовался Слава, паренек в пиджаке с короткими рукавами.

— Ну! Яша! От Калуги и до Вены знают Яшу непременно! — Среднего роста, тощий, похожий на птицу Ярцев вытащил из кармана ветошь и вытер ладони. — Ты у Олега спроси. В сменщиках они ходили с Яшей.

Сергачев отмахнулся: нет настроения.

Яркие глаза Славы блестели любопытством. А нос заранее морщился, сдерживая смех.

— Расскажи, мастер.

— Тебе что, делать нечего? — проворчал Сергачев.

— И нечего. Со вчерашнего дня в кузовной попасть не могу, — торопливо согласился Слава.

— Значит, мало сулишь, — усмехнулся Ярцев.

Толстяк Григорьев потрогал кисточку берета, точно удостоверился, что она на месте, и произнес, передразнивая Ярцева:

— «Мало, мало». Откуда у парня деньги?.. Ты давно работаешь?

Слава обрадовался поддержке.

— Месяца нет. И обидно: меняла стукнул аппарат, а я плати.

— А кто у тебя меняла? — спросил Григорьев.