Таксидермист
Шрифт:
Что именно происходит потом, остается только гадать: Дадли не говорит. Я никогда не видел машинку в действии, но, видимо, там происходит голубая вспышка, и нарушитель «интенсивно отпугивается». Догадываюсь, что «Теневой ящик» испускает того или иного рода статический заряд. В любом случае, нарушитель оглоушивается, как майский жук, а после этого обычно вываливается из машины и скорчивается на земле, точь-в-точь – жертва narcotique du jour. [28] (Оглушение, предположительно, временно, хоть я не думаю, что кто-то из водителей, приобретающих эту штучку, станет хуже спать, если мозг вора получит не подлежащее ремонту повреждение.) А в Пещере Бэтмена тем временем «Теневой ящик» связывается с пластинкой
28
Наркотик дня (фр.).
29
«Луисвилльская дубина» – популярная марка бейсбольной биты.
Разрешенное устройство? Ни фига, и потому-то «Теневой ящик» называется «освежителем воздуха». Но он удовлетворяет спрос среди пострадавших, обиженных и крайне мстительных нью-йоркских водителей, страстно желающих отыграться. Водителей, уточним, у которых есть лишних пять сотен и терпение до года стоять в очереди на установку. Дадли не дает рекламу и не обсуждает детали по телефону. Все – только «сарафаным радио», лично и наличными.
Наверху, в своей мансарде, Дадли предается своему хобби – изготовлению птичьих чучел; там я и нашел его, когда он разблокировал мне входную дверь. Его специальность – певчие птицы. У него не только незаконное ремесло, но и незаконное хобби.
Большинство певчих птиц охраняется в штате Нью-Йорк как федеральным (Закон о перелетных птицах 1912 г.), так и местным законом. Кроме того, конкретная птица может еще состоять в списке исчезающих и редких видов, согласно главе 50, пунктам 17.11 и 17.12 (подпункт Б) Закона об охране рыбных ресурсов и диких животных. Возможно также, что эта конкретная птица подпадает под Конвенцию о международной торговле исчезающими видами животных и растений (СИТЕС), приложения I, II, и III, Глава 50, пункт 23, подпункт Ц. Значит все это следующее: иметь, например, лысого орла «живого или мертвого… и любые части, опознаваемые как части или производные вышеуказанного…» – противозаконно. Исключения делаются в редких случаях: для уполномоченных научных организаций (и их поставщиков), и в таких случаях надо заполнять кучу сбивающих с толку бумаг – сбивающих с толку тем, что большая их часть толкует про содержание живых животных. Я заполнял их про множество своих зверей, которые относятся к исчезающим и редким видам, и это требует вычеркивания и исправления формулировок в самом бланке. Хотя я продавал многим музеям, у меня есть чучела вроде Фреда, которые разрешены на основании предоставленных доказательств, что они добыты до 1972 г., когда СИТЕС вступила в действие.
Я поддерживаю защиту исчезающих и охраняемых видов и перелетных птиц; Дадли тоже. Но, как скажет вам любой, кто смотрит вечерние новости, закон в некоторых областях часто до нелепости негибок, тогда как в других – опасно снисходителен. Например, если ты найдешь мертвую гаичку – которая сама откинула копыта, – тебе нельзя взять ее себе, а тем более – набить. Если найдешь соколиное перо или череп чайки – нельзя брать их себе. В точном соответствии с буквой закона эти предметы следует передать властям, чтобы их уничтожили, даже если ты способен документально подтвердить, что просто нашел их. А птицы, как и все животные, достаточно регулярно умирают естественным порядком, абсолютно помимо кровожадных замыслов человека.
Как и большинство населения, я подчиняюсь закону, покуда он не расходится со здравым смыслом и покуда за ним стоит сила. У нас в Нью-Йорке найдется максимум двое специальных копов, присматривающих за восемью без малого миллионами потенциальных нарушителей Главы 50 и СИТЕС. И они
Все это возвращает нас в прошлый январь, когда мы с Энджи нашли мертвую сойку, мирно лежащую на снегу в ожидании первого прохожего домашнего кота, который ее раскурочит. А ведь это чертовски красивая птица, так что я отнес ее Дадли сделать чучело. В общем, только для моей постоянной коллекции, поэтому не думаю, что у меня будут какие-то неприятности, пока я не соберусь ее продавать.
Дадли пятьдесят один, и он похож на бульдога. Смуглый и кривоногий, с большими руками, выдающейся челюстью и морщинистым лбом, он абсолютно не думает о собственном собакоподобии. Хотя, не в пример бульдогам, решительность и прямоту Дадли можно отнести главным образом на счет его вундеркиндовых мозгов. Мы познакомились восемь лет назад в жюри присяжных по одному делу о хлыстовой травме, и старшина присяжных из него получился дьявольский. Но подлинная дружба между нами возникла только на следующем деле, где нам пришлось заседать. Понимаете, если вас раз в несколько лет привлекают заседать в суде присяжных, не редкость и на следующем процессе встретить кого-то из прежних товарищей. В этот раз мы были в разных жюри и табу на совместные обеды на нас не распространялось (вдруг присяжные станут трепаться о деле, а это – ни-ни).
– Лучшего чучела сойки тебе, бывалому старьевщику, не найти!
Толстым пальцем Дадли ткнул в меня из-за верстака, лишь я вошел в студию. Он сидел за компьютером, который со всей периферией – модемами, зип-драйвами, зап-драйвами и всем, что там бывает, – аккуратно разместился на столе с выдвижной крышкой. Сидел Дадли, откинувшись в старом деревянном стуле на колесиках, который я добыл ему на Парк-авеню, и в своей экипировке походил на бульдога, заделавшегося шерифом где-то на Юге: красные подтяжки и рабочие рубашка и штаны цвета хаки.
Вдоль стен шла деревянная обшивка, а поверху – полочка, на которой красовались с полсотни чучел певчих птиц под стеклянными колпаками. А над ними на голых стенах теснились дюжины фотографий в рамках и картин – все с певчими птицами.
– А уж это я буду судить, Дадли. На своем веку я повидал немало птичьих чучел.
Я протянул руку. Ой, я забыл. Дадли тактилофоб, он ни с кем не здоровается за руку. И вообще – старается не трогать ничего без необходимости. Нью-Йорк в глазах Дадли – это рассадник гриппа. Вообще-то его паранойя имеет некоторые основания, как начнешь оглядываться и замечать опасность заразы в обыденных вещах: кнопках лифта и банкомата, дверных ручках, перилах. Когда только можно, Дадли тычет в банкомат мизинцем, кнопки в лифте нажимает локтем, а дверь толкает плечом или старается войти в тот момент, когда кто-то выходит. Перчатки? «Они только собирают микробы», – утверждает Дадли.
– Voil'a!
С витиеватым взмахом он сорвал белый шелковый платок с чучела голубой сойки.
Усевшись на корявом березовом суку, птичий самец распушил хохолок, клюв приоткрыт, крылья полуразвернуты. Не так, будто хочет взлететь, а словно бы отгоняет соперника угрозами и долгой трелью.
Я просиял, поворачивая березовый сук, чтобы полюбоваться чучелом со всех сторон.
– Оч-чень здорово, правда. И верно – единственное в своем роде.
– А где мое, старьевщик?
Он попытался скрестить руки на груди, но те оказались чересчур громоздкими.
– Voil'a! – Я вложил маленькую коробочку из черного бархата в его лапу, и он торопливо распахнул ее, прихватив сквозь шелковый платок. – Овальный розоватый камень в три четверти карата, вокруг бордюр из аквамаринов, платиновая оправа. Вот счет на поставку.
Бартер – лучший друг уклониста от налогов.
– Ну я теб-бе скажу! – У Дадли сперло дыхание. – Это потрясающе! Говорю тебе, Кармела будет прыгать как обезьяна!
Я проглотил отрыжку смеха. Только вчера Энджи заметила, что Кармела волосата, как обезьяна.