Шрифт:
ИРИНА БЕЗЛАДНОВА
ТАКАЯ ЖЕНЩИНА
Повесть
Кира легла и с протяжным вздохом натянула до подбородка невесомое одеяло из пуха. Как давно она стала замечать за собой эти вздохи, больше похожие на стон? Вот точно так же вздыхала Маша, домработница матери: занималась чем-нибудь обыденным, например причесывалась, и вдруг издавала тяжкое "ы-хыхы-хыхы..."
– Вы чего?
– пугалась Кира.
Маша смеялась.
– Вот погоди, - говорила, - придет время - сама захыхыкаешь.
Кира не верила.
– А почему же мать не хыхыкает?
– спрашивала она.
– Ведь вы ровесницы...
– Мать!
– Маша вынимала изо рта длинную металлическую шпильку и вкалывала ее в жидкий пучок на макушке.
– Твоя мать особа статья... а ты - не мать, так что захыхыкаешь, как миленькая.
Кира закрыла глаза и снова вздохнула... Спасибо СанькН за сегодняшний
В автобусе всю дорогу проговорили, а теперь живут вместе у его друзей в небольшом двухэтажном коттедже, утопающем в снегах. Если не знать, никому и в голову не придет, что когда-то он был ее первым мужем, где-то там, в сгинувшем навеки прошлом. Как в той глупой песенке, которую она распевала в детстве: "Когда-то и где-то жил царь молодой..." Кира пошарила рукой по тумбочке, нащупала в темноте пачку с лежащей на ней зажигалкой, достала сигарету и закурила. Все-таки идиотская манера - курить, лежа в постели; сколько простынь и пододеяльников испорчено и выброшено к черту! Только не это пуховое чудо... Она потянулась и дернула за шнурок; слабо осветилась небольшая нарядная комната для гостей, в которой она спала вот уже третью и теперь последнюю ночь. Кира села в постели и поставила пепельницу себе на колени. Она курила, а за стеной уютно похрапывал Санек.
В те далекие времена он обладал пышной, буйно вьющейся шевелюрой, здоровым румянцем "во всю щеку" и глубокой детской ямочкой на подбородке; и хотя у него было благозвучное имя - Александр, все, и она в том числе, звали его просто Санек. Так на всю жизнь он и остался Саньком - до сегодняшнего дня, хотя давно облысел и разменял свой седьмой десяток. Будучи представителем исчезающего племени профессиональных конферансье, Санек пел на сцене шуточные куплеты, аккомпанируя себе на гитаре. В повседневной жизни, быть может по инерции, он тоже шутил и каламбурил, "как нанятый"; поэтому в компаниях его неизменно выбирали тамадой. Он провозглашал тосты и мастерски рассказывал анекдоты, причем сам смеялся над ними до слез, буквально обливался слезами, всхлипывая и вытирая мокрые глаза носовым платком. Кира и познакомилась с ним в одной такой компании: она тогда только что закончила Консерваторию по классу рояля и была принята на работу в ту самую концертную организацию, в которой работал Санек. Она пришла на вечеринку с одним своим бывшим сокурсником, а провожать ее пошел Санек. Весь вечер между ним и сокурсником шла жестокая дуэль, которую впоследствии Санек добродушно наименовал "дуэлью на подтяжках". Сокурсник презрительно улыбался его анекдотам, надменно иронизировал и доказывал Кире, что ее договор с концертной организацией равносилен самоубийству.
– Что такое эстрадный концертмейстер?
– вопрошал он и сам себе отвечал: Не что иное, как тапер. Будешь аккомпанировать эстрадным певичкам, иногда без нот... у них это называется "из-под волос". Ну, может, чтобы заткнуть паузу, сбацаешь что-нибудь из Шопена... И так всю жизнь! Так что уж лучше сразу - иди и утопись!
– дружески советовал сокурсник.
Кира, закинув голову, смеялась тоненьким мелодичным смехом, "заливалась колокольчиком", как говорил Санек. Она смеялась, а он не сводил с нее глаз и старательно подливал в бокал сокурсника... К концу вечера тот заснул в прихожей, сидя на полу и прижавшись щекой к чьей-то шубе, а они с Саньком вышли на пустынный Большой проспект Петроградской стороны и пешком дошли до Бармалеева переулка, в котором жила ее школьная подруга Вера. Там они втроем до утра пили в тесной кухоньке черный кофе с лимоном; Санек был в ударе, и смешливая Вера просто умирала со смеху, заткнув рот прихваткой для кастрюль, чтобы не разбудить своих спящих родителей. Когда рассвело, Санек проводил Киру на Васильевский остров, и на прощанье они поиграли в снежки в маленьком заснеженном сквере на Среднем проспекте, напротив ее дома. Когда, поднявшись к себе, Кира посмотрела в окно, Санек сидел на спинке занесенной снегом садовой скамейки и, задрав голову, смотрел вверх...
Через два месяца она уехала в свою первую гастрольную поездку в Прибалтику в составе небольшой группы актеров: популярной в то время эстрадной певицы, вокалиста из филармонического отдела, иллюзионного номера под названием "кафе-шантан", акробатки - "каучук",
– Пианистка с консерваторским образованием, красавица, умница, я уж не говорю, из какой ты семьи... и вдруг Санек! Да на кой он тебе сдался, этот куплетист?
– Что значит "на кой"?
– сердилась Кира.
– А может быть, я влюбилась!
– Ты? В Санька?
– Мать презрительно поднимала темные тщательно подрисованные брови.
– Тогда я влюблена в нашего сантехника дядю Витю...
Она считала Кирино замужество "идиотским капризом", ей и в голову не приходило, что дочь попросту спасается от нее бегством.
Санек был веселым и дружелюбным, как годовалый щенок, но уже через полгода у Киры сводило скулы от его острот, которые один конкурирующий конферансье окрестил "антикварными"; а через год, изнемогая от круглосуточного веселья, она иногда полушутя-полусерьезно просила мужа:
– Санек, попробуй для разнообразия сказать что-нибудь серьезное?
– Например?
– удивлялся он.
– Например - когда Эдька Энкин соблаговолит отдать долг?
– Никогда, я узнавал!
– мгновенно реагировал он и, выходя из комнаты, проделывал свой коронный трюк: незаметно подставив руку, как бы ударялся лбом о косяк двери, кричал громким слезливым голосом: - Тьфу, черт, надоело!
– и с хохотом исчезал.
Санек был запрограммирован на мажор и даже не догадывался, какую нестерпимую скуку нагоняет им на свою жену... А потом появился Вадим, и она сошла с ума от любви.
Санек за стеной заливисто всхрапнул и, захлебнувшись храпом, умолк. Кира загасила сигарету, встала и вышла в ванную комнату прополоскать рот. В ярком свете неоновых ламп засветились молочной белизной ванна и обтекаемый унитаз; разнообразно засияли, засверкали и отразились в зеркальной стене бронзовые прутья для полотенец, бледно-зеленый кафель, хрустальные флаконы на прилавке и... она сама. Неутешительное зрелище. Кто сказал, что старение - это постепенный процесс? Во всяком случае у женщины он идет скачками и обрушивается на нее внезапно, как снежная лавина: однажды утром ты смотришься в зеркало и вдруг видишь отеки под глазами. А еще вчера их там не было... "Не гневи Бога, - велела себе Кира.
– Бывает и похуже". И она вспомнила знакомую пианистку, свою ровесницу - мелкоморщинистые, прямо панцирные лицо и шея делали ее похожей на старую видавшую виды черепаху. Кира придирчиво вгляделась: бледная - это да, и эти сволочные отеки, а все-таки лицо как лицо и шея как шея. Она по привычке помассировала под глазами и похлопала тыльной стороной ладони по подбородку, потом вернулась в спальню и залезла под одеяло. Похоже, ей не заснуть - слишком много впечатлений, а может, опять бессонница... "Принять таблетку?
– подумала Кира.
– Нет, не буду - голова завтра будет как котел..." И, лежа с закрытыми глазами, она стала вспоминать весь этот длинный сегодняшний день - 24 декабря, Сочельник, канун католического Рождества.
С самого утра Эмма хлопотала по кухне; Санек, надев передник, помогал ей. Они стряпали и шептались, наверное, вспоминали... Эмма в конце 80-х годов была директором одного из престижных санаториев под Ленинградом, на самом берегу Финского залива, в котором Санек состоял, что называется, "придворным артистом". Да и не только в нем: хозяйственники обожали Санька за веселый нрав и предпочитали его многим более популярным артистам; они дружно требовали у редакторов эстрадного отдела Санька и только Санька, и переубедить их было невозможно. Муж Эммы, в те годы начинающий свою карьеру финский бизнесмен, соблазнившись дешевизной отдыха в тогдашней России, приехал в санаторий, который она возглавляла. Таким образом, их скоропалительный роман развернулся на глазах у сочувствующего Санька, и он же, никогда не умевший сказать "нет", помогал отбывающей в Финляндию счастливой невесте с продажей квартиры. Эмма уехала, осыпав его благодарными поцелуями и обещаниями "отомстить", но Санек к тому времени уже имел богатый опыт, подсказывающий ему, что скорее всего она забудет о нем сразу после прохождения таможни; кроме того, он старался для нее абсолютно бескорыстно. Однако через несколько месяцев от нее пришло письмо с описанием новой жизни, завязалась переписка, и Эмма прислала ему приглашение. С тех пор Санек стал довольно частым гостем в ее небольшом ухоженном доме в сорока милях от Хельсинки, в городке тихом и таком же ухоженном, как сам дом.