Так далеко, так близко...
Шрифт:
– Это ирландское присловье, – нарушила молчание Мадлен. – Я сама все время слышала его в детстве. Там, в Дублине.
– А я думала, английское, – сказала я. – Ба Розали, говорила, что английское.
– Сильвия. Так ее звали, – перебил Сирес. – Мою мать звали Сильвия.
– Да, я знаю, – ответила я. – Кажется, я поименно знаю всех представителей династии Локов. Себастьян называл их мне, вплоть до самых младших из Арбоата.
– Династия, – повторил он и уставился на меня поверх очков, сузившиеся глаза его смотрели прямо и сурово. – Вы с ума сошли. Вивьен? Никакой династии не существует. Она кончилась, уничтожилась, исчезла, угасла. – Он нашел глазами
– Как сказать, Сирес, как сказать, – попыталась утешить его Мадлен, – не надо все заранее предрешать.
– Тут ничего не поделаешь, – ворчливо возразил он, выпил шерри и, вернув мне стакан, продолжил: – Еще стаканчик, Вивьен, пожалуйста.
– Ты уверен, что это необходимо? – заволновалась Мадлен и сердито глянула на меня. – Ты захмелеешь, – предупредила она, как заботливая наседка.
Послав ей насмешливый взгляд, он сказал:
– Чепуха, женщина. А даже если и так, что с того? Мне девяносто лет. Что может случиться со мной такого, чего еще не случалось? Я все повидал, все сделал, прожил столько лет, что хватило бы на несколько жизней. Почему бы мне не напиться? Что еще мне осталось?
– Конечно, я принесу вам еще, Сирес, – сказала я поспешно.
Когда я вернулась с шерри, Сирес поблагодарил меня, тут же сделал глоток и сказал Мадлен: – Я хочу есть. Ты можешь принести мне что-нибудь?
– Конечно. Прекрасная мысль! – воскликнула та, поднимаясь с довольным видом.
Я смотрела, как она идет через всю комнату в столовую – несколько полная, красивая женщина, приближающаяся к семидесяти годам. У нее доброе лицо и ярко-рыжие волосы, цвет которых явно только что позаимствован у пузырька. Забавно, что прожив пятьдесят лет в Америке, она так и не отделалась от ирландского акцента.
Оставшись со мной наедине, Сирес притянул меня к себе за рукав и сказал:
– Мы слишком любили его, вы и я. Слишком. ВОт в чем дело. Он не мог принять такой любви. Она его отпугивала.
Пораженная, я уставилась на старика.
– Да… да, – запинаясь, ответила я, – может быть, вы и правы.
– Вы, Вивьен, – единственная. Вы – лучше всех. Единственная, от кого была польза. Разве вот еще… как ее там? Мать Джека. Она могла бы стать такой же.
– Джозефина. Мать Джека звали Джозефина.
– У нее было воспитание, но никаких жизненных сил, – пробормотал он еле слышно, затем слегка выпрямился и посмотрел мне в лицо. – Вы – самая хорошая, – повторил он, кивая.
– О, – сказала я, не зная, что сказать. – Ну что же, спасибо. Хотя я и не уверена, что это так. Но…
– Напишите книгу, – перебил он меня, опять потянув за рукав. – Напишите о нем книгу.
– Сирес, я не знаю, как… – начала было я, но замолчала и отрицательно покачала головой. – Писать о любимом человеке – очень трудное занятие. А писать о Себастьяне, конечно, особенно трудно. В нем всегда было что-то… что-то неуловимое, и, наверное, писать о нем должна не я. Я не смогу быть объективной.
– Сделайте это! – воскликнул он, впиваясь в меня глазами.
– Что сделать? – спросила Мадлен, подходя к нам с тарелкой.
– Не твое дело, – огрызнулся он.
– Ладно, ладно, не ворчи. Давай-ка поедим, а?
– Брось эту манеру, я не ребенок, – буркнул он.
Я быстро встала.
– К сожалению, мне нужно поговорить кое с кем… из «Фонда Лока», – сказала я. – Извините, Мадлен, Сирес, я скоро вернусь.
Сбежав от них, я
Я направилась было к Сиресу, когда передо мной неожиданно возникла Люциана, преграждая мне путь.
– Это что-то новенькое, – сказала она. – Лицо ее было холодно, темно-карие глаза смотрели жестко.
– Прости, я не понимаю, что…
– Не прикидывайся! – воскликнула она голосом, не допускающим возражений. – Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Крутишься здесь, изображаешь из себя хозяйку дома, ведешь себя, как убитая горем вдова. Ты уже больше семи лет как разошлась с ним, слава Богу, и успела еще раз побывать замужем. Зато какое удовольствие! Ты опять в центре внимания!
– Удовольствие? – в изумлении пролепетала я. – как ты можешь такое говорить? Себастьян умер, и ты думаешь, что я испытываю удовольствие!
– Конечно, испытываешь! Я же наблюдаю за тобой. Подлизываешься к Сиресу, разгуливаешь тут, охорашиваешься, – выпалила она, и ее узкое лицо исказилось от ненависти. – В конце концов, тебе до моего отца нет никакого дела!
Я пришла в ярость. Задыхаясь от гнева, я приблизилась к ней вплотную схватила за руку и твердо посмотрела на нее.
– А теперь ты выслушай меня, выслушай очень-очень внимательно, – сказала я тихо и резко. – Не надейся, что тебе удастся завести со мной склоку. Ты не сможешь этого сделать! Я не допущу! И не позволю тебе устраивать сцены на похоронах Себастьяна, как ты ни старайся. А есть ли мне дело до Себастьяна или нет, то ты знаешь, я любила его всю жизнь. И всегда буду любить. Теперь, когда его не стало, жизнь станет гораздо беднее, мир – теснее. Дальше. Ты лучше бы вела себя так, как полагается дочери. Ты просто валяешь дурака, кидаясь на меня. Попробуй вести себя с достоинством, Люциана. Стань же, наконец, взрослой!
Я отбросила ее руку и быстро ушла, а она осталась стоять одна.
Пройдя через длинный холл, я поднялась наверх. Меня била дрожь, в глазах стояли слезы. Нужно было побыть одной, чтобы успокоиться.
8
Дверь в кабинет Себастьяна была приоткрыта. Я вошла, радуясь, что убежала от толпы гостей, и намереваясь придти в себя после стыки с Люцианой.
Сколько же в ней ненависти! Она ничуть не изменилась; когда мы были детьми, она то и дело говорила мне гадости, пытаясь сделать мою жизнь несносной. Очевидно, эта потребность сохранилась у нее до сих пор.
Я подошла к окну, отвела кружевную занавеску и стала смотреть на сад и конюшни. И тут же, при яркой вспышке памяти я увидела нас на дворе у конюшни – Джека, Люциану и себя.
Мы уже сидели верхом и ждали Себастьяна, который садился на своего мерина. Внезапно мой Файербранд понес, чуть не сбросив меня, и сбросил бы, если бы я не повисла на нем, вцепившись в него изо всех сил. Себастьян помчался за мной и помог мне справиться с лошадью.
Позже, в тот же день, Джек сказал мне, что во всем виновата восьмилетняя Люциана. Он видел, как она несколько раз сильно стегнула Фаейрбранда своим хлыстом, отчего он взвился, как молния. Я вполне могла убиться насмерть.