Таежная богиня
Шрифт:
— А почему там должно что-то измениться? — вопросом на вопрос ответила та и внимательно посмотрела на внука. Вот теперь она удивилась. Приехать из Москвы и, не заходя домой, сразу к ней, вернее, к тетрадям отца... Значит, наконец-то понадобились тетради Матвея, ее единственного сына, давно пропавшего где-то в горах на Севере.
Через полчаса Никита уже рылся в груде хлама, скопившегося на чердаке за много лет. Легко отыскав небольшой сундук с вещами отца, он погрузился в пыльные, умершие, как и отец, вещи. Все они были аккуратно и любовно уложены, и лишь пыль да запах говорили об их заброшенности. В основном это было снаряжение геолога-полевика далеких шестидесятых годов, затертые, выбеленные солнцем
Ему было лет семь или восемь, когда, играя здесь, он неожиданно наткнулся на этот деревянный сундук, обитый ржавыми полосками железа. Сундук был не заперт, хотя сбоку был врезан красивый замок. Вот тогда, перелистывая толстые, в коленкоровых обложках тетради своего отца, он впервые увидел, как здорово тот умел рисовать. Рисунки были на каждой странице. Карандашные, чернильные, в различных техниках. На одной стороне разворота тетради шел сложный текст с цифрами и непонятными знаками, а на другой рисунки. Это были наброски фрагментов каких-то горно-таежных ландшафтов, образцов пород, минералов, птиц, зверей. Были изображения людей с раскосыми глазами в странных меховых одеждах. На рисунках они охотились с луками и ружьями, рыбачили с лодок. Были изображены их конические хижины из шкур, собаки, дети, олени, медведи и многое, многое другое. Это стало первым пособием по рисованию для маленького Никиты. Он дни проводил на чердаке и перерисовывал в свой альбомчик рисунки отца. Получалось плохо, но зато он раскрашивал цветными карандашами, и ему это нравилось.
Все рисунки были ему более или менее понятны, кроме одного — изображения некоей женщины. Это был странный портрет. Он выглядел так, как будто уже законченный карандашный рисунок отец зачем-то стер ластиком, но не до конца, осталось легкое, прозрачное изображение, точно прикрытое просвечивающей тканью. Тем не менее рисунок хорошо читался. Лицо женщины было необыкновенно красивым. Тогда, глядя на него, маленький Никита догадался, что отец нарисовал этот портрет, чтобы любоваться этой женщиной, отчего мальчика охватило чувство ревности, он захлопнул тетрадь и убрал ее подальше. Вот это-то лицо и приснилось ему два дня назад в Москве. И сейчас, торопливо отыскивая нужную тетрадь, Никита свежо и ясно представлял этот рисунок. Из-за него он приехал сюда, чтобы открыть для себя некую тайну, давний секрет отца, а может быть, и свое будущее.
— Ложись, Никитка, — неожиданно донеслось снизу, — ложись, родимый, утром и найдешь, че ищешь-то. — Маргарита Александровна болезненно переносила чрезмерную трату электроэнергии. Ее страсть к экономии была известна. — Огонь-то зря не жги, родимый, выключай огонь-то...
— Хорошо, бабуль, все, ложусь, — громко проговорил внук и принялся искать свечу.
Когда вспыхнул живой огонек и погасла лампочка, на Никиту вязко и мягко навалилась темнота. Прикурив от свечи, он откинулся на спинку старого дивана и закрыл глаза. Хотелось попривыкнуть к полумраку и немного перевести дух.
— Дом-то не спали куревом, — опять донеслось снизу
— Не спалю, бабуль, — не открывая глаз и не напрягая голоса, отозвался Никита.
Сидя с закрытыми глазами, он чувствовал, как нарастает волнение. “Вот будет смешно, если вся эта затея с поездкой лопнет, — мучился сомнениями Никита, — бросить все на целых три дня!” Но навстречу сомнению росло другого рода волнение, от которого немного знобило. Это волнение шло от стен чердака, его углов, от каждой доски, щелей. Никита это чувствовал и удивлялся, почему с этим чувством не появляется страх к непонятному.
Открыл глаза. Чердачное пространство сбежалось к огню и закружилось у маленького пламени. Старые гнутые
Никита потянулся к сундуку, достал две последних тетради и стал листать. При свете свечи по-другому заговорили рисунки. Это удивило Никиту: он не сразу догадался, что ряд рисунков были выполнены, вероятнее всего, при свете костра или, как сейчас, свечи. Многие из них приобрели призрачные черты и уже не казались столь реальными. Было что-то не так. Никита это чувствовал, вертел тетрадь и так, и этак. Самыми странными были рисунки, выполненные в технике прозрачной акварели с последующей карандашной доводкой. Их надо было смотреть как-то иначе, думал Никита. Но как? Да и сами изображения напоминали абстракции, крепко построенные композиционно. В этих абстрактных рисунках угадывались силуэты гор и людей, каких-то острых скальных расколов и то ли тяжелых туч, то ли дыма...
Неожиданно Никита поднял тетрадь и посмотрел рисунок на свет. Тотчас изображение изменилось. Поменялась композиция, малозаметные детали вышли вперед, а светлое, незначительное пятно, что было посередине, стало живым костром. Ожили и зашевелились люди в странных длиннополых одеждах, они будто приблизились к огню, который, странно выгибаясь, бросал золотистые отсветы на скалы и их плоские лица...
— Че-ерт! — вырвалось у Никиты. Он опустил тетрадь, оглянулся, протер глаза и снова взглянул на рисунок. Все было по-прежнему на своих местах — абстракция, бледненький акварельный рисунок... Вновь поднял и взглянул на свет через рисунок... “Что за ерунда!” Сознание отказывались верить. Никита поежился. “Глупость какая-то. Или переутомление, или, — он еще раз оглянулся, — может, все еще сплю?” И тут его словно слегка тряхнуло: “А что же тогда с портретом?”
Когда он добрался наконец до заветной тетради и, открыв ее на нужной странице, дрожащими руками поднял рисунок, увиденное превзошло все ожидания. У Никиты перехватило дыхание. Женское лицо с небольшим разворотом зеленовато светилось, оно было прозрачным. Эта прозрачность давала рассмотреть за ним некое очертание гор, деревьев, скал, и снова людей. Поворот головы, волевой подбородок, взгляд несколько раскосых глаз придавали величественность и властность невиданной по красоте женщине. Никите показалось, что в какой-то момент на ее губы легла снисходительная улыбка, а голова чуть качнулась, как бы приглашая его с собой... в тайну.
Никита впился глазами в рисунок. Его детские впечатления сильно отличались от теперешних. Странное лицо никак не могло быть нарисовано с натуры. Нет и не могло быть такой натуры, да и техника рисунка какая-то странная, никому не известная и может быть использована только вот для таких волшебных эффектов. Штрихи карандаша при близком рассмотрении были плавными и напоминали легкие волны на воде. Они дрожали и покачивались от каждого колебания пламени свечи, отчего лицо, казалось, дышит, а если тетрадь медленно поворачивать или наклонять к свету, то оно и вовсе оживало.
Вдруг скрип ступеней оборвал мысли Никиты. Он опустил тетрадь и подошел к лестнице. Охая, на чердак поднималась Маргарита Александровна.
— Никитушка, ты бы задул свечу-то. Ненароком уснешь, и сгорим в огне.
— Да ну, что ты, бабуль, я же сказал — еще немного, и лягу, — взволнованно, все еще под впечатлением рисунка проговорил Никита.
— Ты ить михеевский-то дом помнишь, у реки, так в марте сгорел. Васька-то их, идол, и поджег. Кроме его, и некому было... — Маргарита Александровна остановилась на середине лестницы и отступать, пока внук не погасит свечу, не собиралась. Никита это понял и с огромным сожалением и... облегчением вернулся к столу и задул свечку.