Та-Ро
Шрифт:
Он говорил с гордостью.
– Чуть не весь мир повидал. Со степью много торговал. Язык их выучил. До последнего - дед преставился, царствие небесное, год назад - к нему приезжали гости оттудова. Но париться, как ты, господин, никто не ходил, никогда.
Даниил сел на полке, наблюдая как парень вытягивает из горячей воды веник.
– Березовым господин?
– Давай. Что так смотришь?
– Картинка на плече. Как живая.
– ...
– Таких красивых у нас в Моске не делают. Значит что-нибудь?
– Да.
ОН ничего не стал объяснять, но
Многое отступило, сделалось неважным, растаяло. Под размерянными и умелыми похлопываниями, кожа зажглась, натянулась. Через малое время Степан начал охаживать гостя всерьез. С оханьями и приговорами. Сладкая боль вытеснила из сердца тоску, пусть всего на несколько мгновений.
– Хорош. Обливаться будешь, господин?
– Да.
Степан помог - еще не шлепнулся бы гость с непривычки - слезть с полки. Выскочили в моечную.
– Холодненькой?
– Да.
Целое ведро ледяной воды обрушилось ЕМУ на макушку. За ним второе, третье!
– Ух!!! Ох!!! О...
– Теперь обратно, согреться.
Даниил давно не получал такого острого телесного удовольствия. Кожу кололо точно иголочками, а легкая посветлевшая душа норовила взлететь. Размахалась ангельскими добела отмытыми крылышками - зараза непоседливая.
– Хорошо то как! Чудо!
Выскочило само собой. Точно похвала для заслужившего ее юноши. Он так и счел. Не скромник, нет. Радостно оскалился в улыбке. Ответил почти комплиментом.
– А ты крепок, господин.
У Даниила чуть не вырвалось, что париться ЕГО учил Степан. Великий охотник до этого росского национального время провождения. Как они вдвоем ходили в маленькую баньку? Со жбаном кваса, сушеной рыбкой и миской горького меда - растираться.
Забытый и потерянный друг. Судя по всему - более, чем настоящий. Помнил. Помнил до последнего. Торговал со степью? Выучил язык? Искал. Хотел увидеть. Грусть была пронзительной, но светлой.
– Еще будем париться?
– Пожалуй. Разочек.
Внук взялся за веник, промурлыкал под нос.
– Затопилася банька, заладилась...
Голос. Сквозь Даниила точно ток пропустили. Почти что тот самый голос. Богатый и красивый. С особенным, свойственным только россичам, грудным теплым звуком.
– Ты поешь?
– Я то?
Степан хохотнул, вопрос его позабавил.
– Мяукаю, точно кот, которому хвост прищемили. Вот дед у меня пел! Как затянет, до слез прошибает. Прадед - Василий Андреич говорил, что у зятя глотка луженая. Это если злился. А в иное время соловьиным горлом звал. Дюже ему нравилось как дед выводит песни. Сядет, вздыхает, умиляется. Чай пьет с вареньем. Я маленький был, но помню. Прадед по всей Роси ездил. В многих городах бывал, везде певунов прославленнх выискивал. Бабка шутила, что он все поначалу не верил насколько дед хорош. Думал встретить кого получше. А после, перед смертью баял, что далеко всем до его Степана. Бабка шутила, что он с вредности характера не мог поначалу понять. Не люб ему дед был. Вначале. А отец рассказывал, что старый воевода - Сила
Даниил молча вытянулся на полке. Простоватое и смешливое лицо друга, вечные подковырочки, шуточки-прибауточки. Как будто все было вчера. Долгие посиделки, запах свежеиспеченного хлеба, пирогов - Катерина любила побаловать свою семью вкусностями.
– Бабка говорит, что я похож на деда, но не так хорош. Она не про рожу мою, конечно. Уходит, когда я пою. Мать сильно обижается. Ей нравится.
Степан старался, парил от души, после спину потер, плечи.
– Шкуру спустишь с меня!
– Да я легонько.
Снова окатил, как положено, тремя ведрами ледяной - только только из колодезя!
– водички. Вместе одевались в прохладном предбаннике.
– Баню дед сам строил. Как-то сказал мне, жаль, что друг его, чужеземец, не увидит, сколь здорово вышло.
– Он часто вспоминал своего друга?
– Ага.
Степан потянулся, подобрал с полки и надел на мизинец... У Даниила дрогнуло сердце, тот самый бледного золота, с синим сапфиром перстень. Хорошо, что юноша был занят собой, не обратил внимание на странное выражение лица гостя, весело поинтересовался.
– Это ж вроде, как твой дед, господин? С моим дружил?
Даниил промолчал.
– Чудно вышло, правда?
– Очень.
– Пойдем, батя зовет на ужин.
Злющие сторожевые псы ластились к Степану, гостя деликатно обнюхивали. Бесшумными тенями стелились следом.
– А ты не боишься собак. Со мной они не тронут, но обычно приходится долго убеждать, уговаривать. Просят, чтобы я их куда-нито загнал, закрыл.
– Хорошие охранники у твоего отца. Серьезные и умные. А кто воспитывал?
– Я.
Парень зарделся от удовольствия. Стал объяснять.
– У нас на низах, случается, пошаливают. Никак нельзя иначе.
Даниил вспомнил встречу с бандой, пошаливают это слабо сказано.
– Дед говорил, при Владимире было больше порядка. Даже двери не всегда запирали.
Поднялись по светлому, широкому крыльцу. Степан распахнул дверь.
– Входи.
Дом наполнял аромат горячей выпечки. Даниил узнал запах. Горло сжалось.
– Знатно пахнет пирогами. Кто пек? Твоя мама?
– Не. Бабушка. Она старая совсем, но бойкая, спасу нет. А хлеб делает - лучше всех на нашей и соседних улицах. Вкуснотища. Я не хвастаю. Так все говорят. Батя! Мы пришли. Проходи в горницу господин.
Дом был другим, совершенно. Чистым, просторным, но совсем не похожим на старый, тот, что помнил Даниил. От двери разбегались полосатые пестротканые коврики. Из-за занавеса быстро скрываясь обратно, выглядывали молодые миловидные женские лица. Наконец, появился хозяин. Поздравил с легким паром, предложил выпить чая с пирогами.
– Щи задержались немного.
– Прямо уж и задержались. Чуток не обождут! Сразу фыркают. Сейчас подам.
К ним вышла старуха горделивого вида, сухая и опрятная. В красном платке, покрывающем голову, руки выпачканы мукой.