Шрифт:
Мысль, пришедшая Т. в голову, в первый момент показалась страшноватой. Но уже через миг стало ясно, что лучше выхода не найти.
Подойдя к зеркалу возле двери, Т. открыл ящик подзеркального столика. Серебряная шкатулка в виде черепа лежала на том самом месте, где он оставил её после встречи с Джамбоном.
Внутри оставалась последняя пилюля в виде серой слезы.
«Две определённо было много, — подумал Т. — А вот одна в самый раз».
Не давая себе времени на раздумья, он бросил пилюлю в рот, проглотил и только потом налил воды из графина, чтобы запить.
Раскаяние набросилось на душу
«Ну и зачем я это сделал? — подумал он. — Почему я опять безвольно рушусь… Стоп, стоп, только без самобичевания. Не спать. Никто никуда не рушится. Просто кусок с захватом кареты дали не Овнюку, а Гоше Пиворылову. Наверно, на Овнюка денег не хватило. Экономят, гады. Или воруют… Скорей всего, кстати, именно воруют. Получили небось от Пантелеймона аванс под Овнюка, распилили между собой, а десять процентов откинули негру Гоше. И вот по моим жилам уже растекается медленный яд… Они ведь давно по этой схеме пилят, сволочи, как я только раньше не понимал…»
Взяв косу, Т. подвесил её за петельку на рукояти на специальный крючок, пришитый к подкладке шинели. Последний раз оглядев себя в зеркало, он надвинул фуражку на глаза и вышел из номера.
На лестнице ему встретилась молодая пара — офицер в белом кителе и дама в лёгком муслиновом платье, сквозь которое просвечивала нежная кожа рук и плеч. Она была в самом расцвете юности — и так ослепительно хороша, что Т. проводил её долгим взглядом.
«Митенька, — сразу же напомнил он себе, — это Митенька работает. Хорошо, не сплю…»
Оказавшись в холле, он отвернул лицо к стене и быстро прошёл мимо конторки. Занятые разговором рецепционисты не обратили на него внимания. Выйдя из гостиницы, он свернул в боковую улицу и пошёл прочь от Невского.
«Ну и где он, перст судьбы? Если я рассчитал верно, должен прийти какой-нибудь знак…»
Ждать пришлось недолго.
За следующим перекрёстком Т. увидел в мостовой открытый канализационный люк, ограждённый с двух сторон красными фанерными планшетами с надписью «Поберегись!» Восклицательный знак действительно походил на жирный указательный палец — и если даже это не был искомый перст судьбы, само слово «поберегись!» так отчётливо напоминало о принципах непротивления, что случайным совпадением всё вместе быть не могло.
На краю люка стоял чёрный жестяной цилиндр со светящимся круглым окошком — зажжённый карбидный фонарь. Рабочих вокруг не было.
«Опять под землю, к Достоевскому? — подумал Т. — Наверно, ещё не весь шутер слили… Посмотрим…»
Убедившись, что никто из прохожих за ним не следит, он присел на краю люка, спустил вниз ноги, подхватил фонарь и полез во влажную тёплую темноту.
О том, что препарат начал действовать, Т. догадался, когда понял, что уже не лезет вниз по скобам, а идёт по серому полутёмному туннелю. Точного момента, когда одно действие перетекло в другое, он не заметил — подземелье заворожило сразу.
Бледный свет фонаря странным образом преображался в зеленоватое свечение, как бы исходящее от стен — и Т. вскоре стало казаться, что он идёт внутри огромной лампы. Кое-где на стенах рос мох; остальное пространство покрывали выцарапанные в штукатурке имена и граффити, большинство которых было невозможно прочесть, потому что они представляли собой нечто среднее между надписями и рисунками.
«Т. TVAM ASI»
«В прошлый раз тоже что-то такое было, — припомнил Т., — и тоже повторялось. Вот только непонятно, почему в кавычках? Кажется, это изречение на санскрите. „Т. есть ты“. Что и так хорошо мне известно…»
Дойдя до развилки, Т. повернул направо. Ещё через сто шагов — влево. Потом ещё два раза вправо. Было бы невозможно объяснить другому человеку, на чём основан такой выбор. Это было трудно объяснить даже самому себе, и вскоре Т. ощутил неуверенность.
«Туда ли я иду? — подумал он. — Вот в прошлый раз никаких сомнений не было. Потому что принял двойную дозу и тащил на себе портрет… Может, для того каждый и несёт в жизни свой крест — чтобы не было неуверенности в маршруте? Ибо когда несёшь крест, надо ведь знать, куда… Обыкновенно, впрочем, на кладбище».
После очередного поворота, выбранного с той же сомнамбулической лёгкостью, сомнения отпали: навстречу проплыло ослепительно-белое и, судя по всему, совсем недавно нанесённое на стену граффити:
ДУМАЕШЬ ТЫ ЛЕВ ТОЛСТОЙ А НА ДЕЛЕ ХУЙ ПРОСТОЙ
Т. вздохнул.
«И чего я боюсь? — подумал он, словно приходя в себя от кошмара. — Если боюсь, значит, опять себя позабыл. Как я могу заблудиться? То есть, конечно, могу — но только если этим сволочам такое по сюжету нужно, тут всё равно ничего не поделаешь. А им по сюжету нужно, чтобы я нашёл карету с Соловьёвым. Страниц так, думаю, через десять… Значит, куда-нибудь да выйду… Интересно другое. Кто у них за эти надписи отвечает? Пиворылов, что ли? Они вроде всегда появляются, когда его эпизод… Хотя, с другой стороны, это „T. tvam asi“ наверняка метафизик написал — у него закавыченный поток сознания, а оно в кавычках было…»
Не успел он додумать, как впереди мелькнул свет.
Т. подобрался и пошёл крадучись, стараясь производить меньше шума. Вскоре источник света стал ближе, и Т. различил целое созвездие свечей и лампадок в неглубоком ответвлении туннеля. Лампадки горели синим и розовым, а огоньки свечей чуть колебались в подземном сквозняке, отчего свет казался зыбким и неверным, как бы снящимся. Людей в тупичке видно не было — там был только стул, на котором лежал какой-то кургузый меховой мешок.
Ещё через несколько шагов до Т. долетел благостно-скорбный запах — вроде того, что бывает на похоронах набожных старух. Он подумал, что это масло в лампадках. А потом лежавший на стуле мешок вдруг зашевелился, спустил ноги на землю, и Т. опознал в нём человека, неподвижно сидевшего перед этим в позе зародыша — поджав ноги к груди и уткнувшись лицом в колени.
Человек оказался маленьким седобородым старичком, одетым в шубу из чего-то вроде ветхих кошачьих шкурок. Его шею туго, как бинт, обматывал грязный шёлковый шарф. Старичок подозрительно глядел на Т. и еле заметно перебирал губами.
— Т., — растерянно представился Т., — граф Т.
— А я Фёдор Кузьмич, — сказал старичок. — Фамилия у меня тоже была, да я запамятовал… Чего ищешь, мил человек?
— Карету ищу, Фёдор Кузьмич, — серьёзно ответил Т.
— Какую карету?
— В той карете человека одного повезут. А он шибко мне нужен.