Шрифт:
— Почему?
— В кризис больше народу мрёт — инфаркты там, то да сё. А они в основном на жмурах поднимают. Армен Вагитович как это просчитал, сразу через своих людей вышел на архимандрита Пантелеймона — узнать, не заинтересуются ли они проектом. И выяснилась любопытная вещь. Оказывается, покаяние Толстого их ну совсем не интересует, потому что это чистая фантастика, а там люди очень конкретные. А интересно им изобразить духовные мучения графа. Передать весь ужас церковного проклятия. Показать, что бывает с душой-отступницей после
— Ох, — тихо выдохнул Т.
— А? Вот то-то и оно! Чтобы, так сказать, вознести на волне гордыни ко всяким белым перчаткам и прочей теургии, дать потрогать Бога за бороду, а потом взять так и крепенько обрушить. В полнейшую чёрную безнадёжность внецерковной богооставленности.
Т. ощутил холодную волну ужаса — словно рядом снова залаял Кербер.
— А потом, — безжалостно продолжал Ариэль, — изобразить загробные мучения графа. Показать, что бывает с душой-отступницей после похорон без попа.
— Подождите, — воскликнул Т., — но ведь я не Толстой! Я граф Т.! Я к этому Толстому вообще никакого отношения не имею, сами говорили!
— А для чего мы, по-вашему, реалиста наняли? Разрулим вопрос, не беспокойтесь. Всех котят зачистим до блеска. Программа теперь такая — сначала бесплодные метания, а потом нераскаянная смерть и мытарства невоцерковленной души. Они нам даже скан иконы прислали, называется «Лев Толстой в аду». Нужен, говорят, литературный аналог.
— И что же, — прошептал Т., — вы теперь будете переделывать…
— А переделывать ничего не надо. Всё готово, только немножко ретроспективу подправим. Пантелеймон наши наработки одобрил. Особенно его кот развеселил, которому молятся. И Петербург Достоевского с высасыванием душ тоже подошёл. Так что весь этот блок остаётся.
— Вы шутите?
— Да какое шучу, батенька. Сами же говорили, на ад похоже. Вот и им понравилось. Только они велели этот разнородный материал объединить в один нормальный чёткий сюжет. А то, говорят, всё рыхлое, провисает. Непонятно, как одно связано с другим. Это мы обещали доработать — прямо с сегодняшнего дня самого Овнюка посадим, он мигом все концы подтянет… Что вы так морщитесь, вам неинтересно?
— Отчего же, весьма, — сказал Т.
— Ещё они две позиции просили проработать. Во-первых, Достоевского вознести — он, говорят, заслужил. Мы под это ещё денег захотели, а они ни в какую. Тогда договорились, что по бюджетному варианту сделаем, в одном абзаце. Да вы уже видели. А вот по второй позиции даже денег обещали дать, потому что тема для них важная.
— Меня коснётся? — спросил Т.
— В некотором роде да — косвенно. Они просили на тибетский буддизм наехать.
— Зачем?
— Пантелеймон жалуется, что тибетские ламы зачастили — то из Нью-Йорка, то из Лондона, целыми «Боингами». Так себя ведут, словно на пустыре палатку открыли. Будто никто тут до них бизнес не вёл.
— А я при чём?
— Пантелеймон высказал идею, что надо художественно
— Изобретательный, — пробормотал Т.
— А то. Не дурак. Он, кстати, за это время защититься успел, представляете? Теперь доктор теологических наук.
— Доктор чего?
— Их к учёным приравняли, — хохотнул Ариэль. — Они теперь научные степени могут получать, как раньше физики или математики. Пантелеймон уже диссертацию залудил, сразу докторскую — «Святое причастие как источник полного спектра здоровых протеинов». Писал не сам, конечно — нанял аспиранта из пищевого и двух пацанов из фонда эффективной философии. Иначе за месяц не успел бы.
— А кому с ламами бороться поручат? Опять вам?
— Не, — сказал Ариэль, — я не потяну. Метафизика нашего посадим. С ним уже дополнительный договор подписали.
Т. молча покачал головой.
— И вот под такой проект, — продолжал Ариэль, — они готовы дать нормальные бабки. Не напрямую, конечно, а через один банчок. Пантелеймон тридцать процентов назад хочет, но они столько дают, что и после отката всё пучком: отдаём кредит, выплачиваем остатки по контрактам и выходим в зелёный плюс. И, главное, какая схема красивая, только подумайте — раньше наброски романа переносили в иронический шутер, а теперь наброски иронического шутера переносим обратно в роман, всё перемешиваем и впариваем тому самому архимандриту Пантелеймону, из-за которого у меня синяк под глазом. Прямо молодым камикадзе себя чувствуешь, хе-хе…
— Ками… кем?
— Это японизм, батенька. У него два значения — лётчик, погибший при атаке на большой корабль, или министр, укравший миллиард во время реформы. Я, естественно, в позитивном смысле.
Т. мрачно усмехнулся.
— Что же во всём этом позитивного?
— Как что. Все в выигрыше — мы контракт закрываем, Армен Вагитович кредит возвращает, Пантелеймон… Кстати, смешную историю забыл рассказать. Пантелеймон этот, когда объяснял, как с ламаизмом бороться, вспоминал одного армяна из тантристов, с которым в стройбате служил. Этому армяну прапорщик-чурка каждое утро говорил на разводе: «йа ибал твой папа, твой мама и твой лама…»
— А я? — перебил Т. — Вы говорите, все в выигрыше, а я?
Ариэль развёл руками, и Т. вдруг заметил, что и руки, и сам Ариэль стали прозрачными: сквозь них теперь просвечивало выходящее на Фонтанку окно.
— Сами понимать должны, — сказал Ариэль. — Чем смогу, постараюсь помочь. Только ситуация у нас объективно весьма сложная, и на каком-то этапе придётся…
Он провёл себя двумя пальцами по шее и, элегантно продолжив движение руки, поднёс к призрачным глазам такие же призрачные часы.