Т-а и-та
Шрифт:
— Да, да, виновата. Вы мне поставили единицу, а я… я… — задыхаясь, пролепетала Золотая рыбка — взяла и выбранила вас вслед.
— О! — восклицает француз с патетическим жестом и теми же смеющимися глазами. — О, что за ужас! Но как же, скажите, как же вы выбранили меня?
В неописуемом волнении молчит Золотая рыбка.
— Не могу я сказать как назвала вас, ни за что.
Действительно, язык не поворачивается у Лиды Тольской произнести то слово, которым она наградила заочно веселого француза.
— Лукавый попутал… —
— Qui? Qui? Люкав? Mais qu'est ce que c'est? [28] — хохочет уже в голос француз.
Учителя словесности после урока ловят в коридоре.
— Простите нас. Мы часто вас изводили, не готовили уроков, — говорит за всех Мари Веселовская, выступая вперед.
— Благодарю вас, — смущенно, вместо обычного «Бог простит», роняет Осколкин.
Давясь от смеха, воспитанницы несутся обратно в класс.
28
Как? Как? Но что это такое?
А в среду вечером идут просить прощения у высшего начальства. Генеральша целует все эти милые немного сконфуженные личики своих «больших девочек.» Она растрогана. Она любит их всех, знает все их недостатки и достоинства каждой из этих девушек, бесконечно близких ее сердцу. Недаром же на протяжении семи слишком лет следила она за ростом этих живых цветов, таких юных и нежных.
От «maman» идут к инспектрисе.
— Бог простит, дети, — вместо всяких ожидаемых воспитанницами нравоучений, совсем просто говорит она.
Поднимаются в комнату Скифки.
— Фрейлейн Брунс, простите нас. Мы так виноваты перед вами, — искренне срывается с уст «представительницы» Мари Веселовской.
Немка растрогана не менее начальницы. Малиновое лицо принимает багровый оттенок. В глазах закипают слезы. Редко когда так ласково говорят с ней.
Она кивает головой, не будучи в силах произнести ни слова.
Вдруг струя знакомого, нестерпимо сладкого аромата доносится до ее ноздрей, и Маша Лихачева, вместе с ее неизбежным «шипром», протискивается вперед. Ее тщательно завитые кудерьки теперь развились и беспорядочными космами падают на лицо. Всегда кокетливо причесанная к лицу девушка, сейчас менее всего думает о своей внешности. Она заметно взволнована, потрясена.
— Фрейлейн Брунс, голубушка, ангел… — говорит она, захлебываясь в своем волнении, — я прошу вас отдельно меня простить. Я так виновата перед вами, бесконечно виновата. Вы помните, я как-то спросила вас, чем кончается знаменитая Гоголевская повесть «Тарас Бульба»?
— Да… да… Помню… — ничего не понимая, роняет немка.
— А вы мне еще ответили тогда: «тем, что Тарас женился на Бульбе».
— Ну, так что же? — продолжает теряться «Скифка».
— А я еще поправила вас и сказала, что Бульба женился на Тарасе… А это все ложь: никто не женился ни Бульба на Тарасе,
— Я прощаю… Прощаю… И Бог простит, только не делай завивки, — говорит Августа Христиановна, ласково проводя рукой по всклокоченной головке Маши.
В другой раз выпускные расхохотались бы над этим несвоевременным и несоответствующим ответом, но сейчас, примиренные успокоенные, выходят они из комнаты немки и под предводительством m-lle Оль направляются в церковь.
Церковь вся тонет в полумраке. Освещены лампадами лишь некоторые образа.
Институтки с молитвенниками в руках опускаются на колени, и покорные, ждут очереди исповеди. На них смотрят строгие и суровые очи угодников, кроткие — Спасителя, благие — Его Божественной Матери. И мнится им, что Неведомый, Таинственный и Прекрасный Бог незримо проходит по рядам девушек и осеняет Рукой Своей каждую склоненную над молитвенником головку…
— Каяться надо… Каяться плакать и земные поклоны до холодного пота отбивать и молиться… Все надо священнику поведать, все без утайки о Тайночке нашей. А то за грех и ересь покарает Господь. Не даром же Он, Благий и Грозный, наказует нас ныне.
Это говорит Капочка Малиновская. В полутьме церкви ярко сверкают ее глаза. На бледном лице вспыхивают яркие пятна румянца. Капочка не зря напоминает подругам о наказании свыше. Как наказание Божие приняли девушки случившееся с ними неприятное событие.
Письмо к почетному опекуну барону Гольдеру было послано с Сергеем Баяном.
Но барона не оказалось дома, он уехал за границу и не обещал вернуться до весны. Сергей Баян оставил письмо институток у лакея и поспешил с этой вестью к сестре.
Выпускные взволновались. Отсутствием почетного опекуна уничтожалась последняя возможность предотвратить назревавшую катастрофу. Присутствие Глаши в институтских стенах делалось с каждым днем все опаснее.
Об этом и думает сейчас Ника. Тревожны ее глаза, неспокойно лицо. Вдруг чьи-то тонкие руки обвивают ее шею, чьи-то исступленные поцелуи сыплются на щеки, глаза и лоб.
— Ника, Ника, простите меня, помиримся, дорогая! Неужели вы думаете, что я умышленно тогда, на Рождество, подвела вас? — и бледное взволнованное личико княжны Ратмировой, все залитое слезами, предстает перед Никой.
Вот уже более двух месяцев как Ника Баян не встречается с княжной, не замечает ее. А между тем княжна ни в чем не виновата. Разве только в том, что «обожает» Нику.
Последней жаль девочку. Ника слишком развита и умна, для того чтобы не понять всей глупости этого пресловутого институтского обожания; оно нелепо и смешно. И об этом она еще раз шепчет тихонько Заре, пожатием руки смягчая свои суровые слова.