Сыщик
Шрифт:
Послышались одобрительные возгласы. Драгун, как-то хитро улыбаясь, продолжал:
— И потом, не забывай, Фери, — твой предок при короле Матяше тоже занимался золотыми рудниками…
Вся компания грохнула столь оглушительным хохотом, что бокалы задребезжали. Видя, что серьезным остался один Бестужев, драгун, ухмыляясь, сказал:
— Ты, князь, конечно, не знаешь… Понимаешь ли, со времен славного короля Матяша в Мармарошских коронных рудниках добывали золото и возили его обозами по тамошним диким местам. Замок прапрапращура нашего Фери располагался как раз поблизости. И означенный рыцарь настолько близко к сердцу принимал заботы своего короля, что порой, собрав ватагу верных
Снова грянул всеобщий хохот. Лысый Фери без малейшего смущения пожал плечами:
— Ну, что поделать, милейший князь… Времена были старинные, можно сказать, романтические, на многие вещи смотрели иначе и благородному рыцарю их в укор не ставили… Я имею в виду тогдашнее общественное мнение…
— Вот именно, общественное мнение! — хохотал расходившийся драгун. — Сам-то его величество, грозный король Корвин, этакой ему помощи нисколечко не одобрял. В конце концов получилось так, что славного рыцаря в весьма торжественной обстановке и при большом стечении столичного народа разлучили с буйной головой…
— И тем не менее все обстояло крайне благородно, — глазом не моргнув ответствовал Фери. — Другое дело, если бы мой славный предок украл золотую посуду с королевского стола — вот это, безусловно, было бы недостойным дворянина поступком. А забавы на лесных глухих дорогах… У того славного времени были свои традиции, которые нам сегодня кажутся странными… Так что упреки твои, любезный Альберт…
— Помилуй бог, я тебя… точнее, твоего славно предка и не упрекаю! — жизнерадостно загромыхал драгун. — Я просто завидую, что это был не мой предок… Ты знаешь, князь, — обратился он через стол к Бестужеву, — головы-то пращура Фери лишили, но он оказался крепким орешком и места, где прятал золото, не выдал, как его ни расспрашивали в соответствии с незатейливыми нравами той эпохи… Твердил, что все потратил, на ветер пустил. И все досталось наследничкам, а те оказались людьми благоразумными и выждали достаточное количество лет, пока не отошел в мир иной король Матяш и не забылась эта история… Я просто завидую, Фери!
Снова грянул хохот, завязались громкие, порой бессвязные разговоры. Бестужев давненько уж подметил, что барон то и дело поглядывает на его бухарскую звезду, прямо-таки любуясь с неприкрытой завистью (ну да, среди его многочисленных регалий таковой не усматривалось). Бестужев ухмыльнулся про себя: похоже, он рассчитал все правильно, не зря предпринял необходимые шаги, и оба филера несколько часов рыскали по антикварным лавкам Вены… Ручаться можно, что расчет окажется верным.
Пользуясь тем, что в разговор его пока больше не вовлекали, он украдкой разглядывал залу — и вскоре высмотрел странный предмет, нисколько не гармонировавший с окружающей обстановкой. В дальнем углу, возле крайнего окна, стоял предмет, весьма напоминавший аппарат уличного фотографа — ящик из полированного дерева на солидной треноге, высотой чуть ли не в человеческий рост. Вот только объектива у него что-то незаметно, а задняя стенка определенно сделана из матового стекла…
Очень похоже, что это и есть тот аппарат, за которым гоняется столь много народу. Крайне похож на описание из патента, там то же самое изображено…
Он мысленно усмехнулся: барон, беседуя с лысым Фери, так и косил глазом на бухарскую звезду, так и косил, будто оказавшийся рядом со стеклянной витриной молочника, где сметана разлита в жбаны, а сливок целая ванночка…
Пить
Ага! В разгульное веселье вдруг вкрадывалась очевидная диссонансная нотка: неведомо откуда возник ливрейный лакей, которого вроде бы никто не подзывал, и, склонившись к уху барона, что-то зашептал. По его бесстрастному лицу никак нельзя было определить, о чем идет речь — с равным успехом это могло оказаться известие о кончине государя императора и сообщение о том, что любимая борзая барона наконец-то ощенилась.
На простоватом лице барона вдруг изобразилась самая неподдельная, горячая радость.
— Быстро, Фриц! — прикрикнул он на лакея. — Кудесника нашего сюда, все привести в должный вид, а потом убирайтесь, чтобы вами и не пахло! Господа, внимание! Птички в клетке!
Подгулявшая компания, как отметил Бестужев, реагировала так, словно прекрасно знала, о чем идет речь — более того, всех охватил тот же радостный энтузиазм, что и барона.
Все присутствующие моментально пришли в движение: лакеи, подхватывая кресла охотно вскакивавших гостей, стали полукругом располагать их перед ящиком на треноге — причем некоторые гуляки с явным нетерпением не гнушались тем, чтобы самим хватать тяжелые предметы мебели и ставить так, как им казалось удобнее. Веселая, лихорадочная суета миновала одного Бестужева — но тут же барон, бесцеремонно сграбастав его за лацкан визитки, с чуточку дурацким хихиканьем сообщил:
— Попались, голубки! Сейчас, князь, и посмотришь на наше чудо технического прогресса. Честью тебе ручаюсь, такого пока еще и в императорском дворце не видали!
— Императора удар хватит! — захохотал драгун.
— Тс! Тс! — совершенно серьезно прикрикнул Фери. — Государь — это святое. Есть границы, Альберт…
— Ладно, ладно… — не особенно и смущенный, отозвался драгун. — Святого трогать не будем… Ну, быстрее, быстрее! Опять можем пропустить самое интересное!
— В самом деле, где этот ваш гений, барон? Пусть кнопочки вертит, рычажки включает или что там еще…
— Да где он?
— Ага! Ага!
— Живее, господин Штепанек! — прикрикнул барон таким тоном, словно обращался к нерадивому конюху или иному низшему прислужнику. — Извольте начинать!
Все уже расселись полукругом перед загадочным аппаратом. К нему подошел высокий, костлявый, совсем еще молодой человек, одетый прилично, но бедновато — его можно было принять за сельского учителя или кого-нибудь в этом роде. Как тут же заметил Бестужев, выражение лица у него было примечательное: тут и горчайшая скука, и хорошо скрытое презрение к окружающим, и подавленная гордость… Прекрасно отдавал себе отчет талантливый изобретатель, в сколь унизительной роли оказался, тут двух мнений быть не может… Человек с таким лицом вряд ли будет ломаться, заслышав предложение, которое Бестужев намеревался сделать в самом скором времени. Кажется, партия выиграна, господа…
— Живее, Лео!
Лакеи вереницей бесстрастных оживших изваяний покинули залу, в котором осталась только подгулявшая компания и Штепанек — который все с тем же отрешенно-унылым видом принялся с громкими щелчками переключать какие-то рычажки на боковой стенке ящика. Он что-то нажимал, что-то вертел, чем-то звонко лязгал — и отошел в сторону, встал со сложенными на груди руками, как бы подчеркивая, что он здесь наособицу. На эту слабенькую демонстрацию обратил внимание один Бестужев — остальные, умолкнув, подавшись вперед, расплываясь в довольно неприглядных улыбочках, таращились на матовую стеклянную стенку.