Сыновья

Бредель Вилли

— «Тюрьма? Поражение в гражданских правах? Пусть! Ваша честь — не моя честь! Но я говорю вам: Ни один генерал не носил своего мундира с таким сознанием чести, как я надену тюремную куртку… Я стою здесь не для того, чтобы оправдываться, а для того, чтобы обвинять. Мой лозунг не гражданский мир, а гражданская война! Долой империалистическую войну! Долой правительство!»

Долой войну! Огненными знаками вспыхнули эти слова над всей страной, они проникли на заводы и фабрики, их услышали солдаты на фронте. В Вильгельмсхафене они превратились в революционное деяние.

«Восстание

во флоте!» «Бунт матросов в Вильгельмсхафене!» «Чрезвычайное положение в Вильгельмсхафене и Киле!» Газеты не могли замолчать этих событий, но они искажали их, преуменьшали их значение. Друзья работали теперь из вечера в вечер, распространяя правду о событиях для того, чтобы она собирала вокруг себя народ. До глубокой ночи они писали и заклеивали конверты, разносили письма по разным почтовым отделениям, опускали их в разные почтовые ящики, контрабандой проносили на верфи, на заводы и в казармы. Надо было так писать, чтобы письма отличались одно от другого почерком, бумагой, формой, чтобы внешне они не вызывали подозрений. Эрих Эндерлайт часто засыпал над этой работой; больше трех, четырех часов в сутки ему никогда не приходилось спать. В семь утра он уже стоял у станка. А рана на руке у Вальтера все никак не заживала. Вероятно, оттого, что этой больной рукой он писал, клеил и таскал тяжелые тюки с письмами. Он не знал устали… Дни-то были какие! Радостные, удесятеряющие силы! Восстание матросов! Богатырь Пролетариат расправляет могучие плечи! В начале года революция в России свергла царя. А теперь революция захватила и Германию.

В один из немилосердно жарких августовских дней, — Вальтер всего с неделю, как вернулся на завод, — к его станку подбежал Эрих Эндерлайт и шепотом взволнованно рассказал, что сегодня на рассвете у себя на квартире арестован доктор Эйперт.

— Теперь надо и нам ждать ареста, — сказал Эрих в заключение.

— Почему? — спросил Вальтер. — Неужели ты думаешь, что доктор Эйперт нас выдаст?

— Нет, ни в коем случае, но они, видно, напали на наш след, — ответил Эрих. — Послушай… — Он запнулся, оглянулся направо, налево. — Что бы там ни случилось, Вальтер, мы с тобой ничего не знаем. Понял? Они, конечно, будут нас…

— Но это же само собой понятно, — не дал ему договорить Вальтер. — Никто ничего не знает, и все всё отрицают. Ты только не выдай себя своим поведением.

— Что? — возмутился Эрих. — Ты, может, думаешь, что я боюсь?

После полуночи кто-то постучался к Брентенам. Фрида Брентен, Вальтер и Эльфрида уже спали. Вальтер даже не слышал стука. Он проснулся только тогда, когда мать, подбежавшая к его кровати, разбудила его.

— Проснись, сынок! Кто-то стучится к нам. Кто бы это мог быть так поздно?!

Вальтер мигом соскочил с постели. «Значит, все-таки…» — мелькнула мысль. «Застукали, видно, всю группу!» Он с лихорадочной быстротой натянул брюки и подбежал к дверям.

— Кто там? — спросил он, придав своему голосу суровость.

— Я, Вальтер, я — Фитэ! Отвори!

— Фитэ! — громче, чем следовало, вырвалось у Вальтера. Это был крик избавления. Вальтер живо отпер

дверь, и Фитэ Петер проскользнул в прихожую. — Что такое, Фитэ? Что случилось?

— Они гонятся за мной по пятам! Разреши мне у тебя переночевать.

— Само собой! Идем, постель еще теплая.

— Повсюду аресты, — сказал Фитэ. — Матросов подло предали. Их сотнями бросают в крепость. Судят военным судом.

— Кто предал матросов?

— Независимые! Ни одной забастовки солидарности! Все стараются умыть руки. Никто, мол, ничего общего с восстанием не имел. Все эти дитманы и гаазе не лучше, чем эберты и шейдеманы. Трусливая сволочь!

— Ложись! Ложись! На тебе лица нет!

— Ладно! — сказал Фитэ. — Лягу, и тогда мы с тобой поговорим.

Но стоило Фитэ опустить голову на подушку, как он тут же уснул. Вальтер неслышно вышел из комнаты.

В спальне мать лежала с открытыми глазами.

— Хорошо, — сказала она сыну. — Ложись около меня.

Вальтер забрался под одеяло, к которому давно уже никто не прикасался — с тех пор, как отец приезжал в отпуск.

— Полиция, значит, выслеживает его?

— Да.

— И тебя тоже?

— Надеюсь, нет, — ответил Вальтер как только мог хладнокровней.

— Ты не понимаешь, что такими историями ты всех нас подвергаешь опасности — отца, меня, бабушку и даже нашу маленькую Эльфриду.

— Мама, за все, что я делаю, я отвечаю сам. А что касается Фитэ… Мог я не впустить его, если он как затравленный зверь бежит от них? Он хороший человек, противник войны, он не жалеет собственной головы ради других… Он у нас только эту ночь переночует, а завтра еще куда-нибудь пойдет.

— Говори что хочешь, — сухо объявила сыну Фрида Брентен, — мне все это не нравится! Совершенно! Ты еще учеником работаешь, а уже вмешиваешься в такие дела!

— Ты, значит, не желаешь, чтобы я…

— Разговоры кончены! Спи! — оборвала она Вальтера.

Вальтер обрадовался и зарылся головой в подушки. Он улыбался при мысли, что Фитэ спит в его постели, что он ушел от подлых преследователей. С улыбкой Вальтер и уснул.

А Фрида Брентен, убедившись, что сын спит, тихонько встала и пошла в комнату Вальтера, где на постели сына лежал незнакомый человек, беглец. Луна светила в окошко, и слабый свет ее падал на спящего. Фрида разглядывала мальчишеское лицо. О боже, как он молод! Фитэ Петер спал, упрямо сжав рот, но дышал он спокойно. Волосы упали ему на лоб, почти прикрыв глаза. Фрида Брентен бережно откинула их. «Так молод, — думала она, — а за ним уже погоня! Бедный мальчик!..»

Через несколько дней к станку Вальтера опять подошел Эрих Эндерлайт. Вальтер видел, что он сначала побывал у Петера Кагельмана, и оба поглядели в его сторону. Эрих, вопреки своему обыкновению, шел так медленно, что Вальтер сразу почувствовал — он идет с недоброй вестью.

Новость была страшная, сокрушающая. Приговоренные к смерти матросы Райхпич и Кебис расстреляны на Ванском стрельбище под Кёльном.

Друзья переглянулись. Эрих вздохнул.

— Это конец. Заключительный акт, так сказать!