Сыновья
Шрифт:
Он пытался примириться с молчаливым презрением товарищей и сам проходил по машинному цеху, как немой, избегая чьего-либо взгляда.
На районном собрании социал-демократической партии кое-кто попрекнул его. Но председатель собрания осудил за недемократическое поведение не его, а тех, кто его упрекал. В таких вопросах, разъяснил он, каждый волен принимать свое решение, социал-демократическая партия не может тут устанавливать каких-либо правил. Людвиг Хардекопф почерпнул в этих словах оправдание себе и поднял голову.
Несколько дней спустя
Несколько социал-демократов потребовали его исключения из партии.
Хардекопфа вызвали на комиссию, созданную для решения этого вопроса. Он отнюдь не отрицал, что отказался вступить в «Рейхсбаннер». Он убежденный пацифист, заявил Людвиг Хардекопф, и никогда не примкнет к какой-либо организации, прославляющей идею войны. Так он говорил и на этом стоит. Он напомнил, что в партии он уже двадцать пять лет, и вскользь упомянул об отце, имя которого еще пользовалось у старших товарищей доброй славой.
Людвига Хардекопфа не исключили. В решении комиссии было сказано: каждый член социал-демократической партии волен вступать или не вступать в «Рейхсбаннер», ибо это организация надпартийная. Кроме того, нельзя принуждать членов социал-демократической партии, заявляющих себя пацифистами, вступать в военизированные организации, даже в том случае, если эти организации призваны служить идее обороны.
Людвиг Хардекопф словно бы опять одержал победу. Но очень скоро он почувствовал, что победа эта дутая. Отношение к нему рабочих на заводе, даже социал-демократов, становилось все враждебней. Все невыносимее было чувствовать на себе презрительные взгляды. Людвигу Хардекопфу оставалось одно — переменить место работы. Работу он найдет — токари нужны были повсюду.
Но уйти с завода ему очень не хотелось. Очень уж удобно завод был расположен. Да и мастер к нему хорошо относился. И Людвиг со дня на день откладывал свой уход. Только когда он по рассеянности загубил двадцать четыре капсюли для вентилей и взбешенный мастер Адриан его грубо отругал, он заявил о своем уходе и тут же покинул завод.
II
Однажды Людвиг Хардекопф встретил в Бармбеке на Шлайденплаце мать и сестру. Они шли в глазную больницу, где лежал его шурин Карл Брентен.
— Да, я ушел от Меринга, — подтвердил Людвиг. — Ищу что-нибудь получше.
Мать разглядывала его, поджав губы. Ни единым словечком не обменялась она со своим сыном, только все оглядывала его с ног до головы. Ей показалось, что он очень опустился. Пиджак — в пятнах, изрядно поношенный. Воротничок рубашки был чистым, вероятно, недели две назад. Открыто устремила она оценивающий взгляд
— Но послушай, Людвиг, — сказала Фрида. — Ты ведь работал раньше на верфи? Почему тебе так неприятна работа там?
— Очень далеко, знаешь ли, — ответил он.
Фрида промолчала. Она вспомнила, как Людвиг объяснил ей однажды, почему он изо дня в день пешком отмеривает длинный путь от Бармбека до порта; ему нравится щебетание птиц по утрам, сказал он. Но тогда она уже знала, что Гермина не дает ему денег на трамвай.
— Да-да, очень далеко, — подтвердила Фрида.
С болью в душе смотрела она на брата. Как измучен. Как постарел.
Когда он распрощался, обе женщины долго смотрели ему вслед. Он шел усталой походкой и уже слегка согбенный.
— Бедняга! — прошептала Фрида.
— Тряпка! — сурово бросила мать.
— Но, мама!
— Был бы он мужчиной, давно бы к черту послал эту бабу!
В больнице Фрида прежде всего зашла к врачу. Он уверил ее, что операция прошла хорошо, а как дальше будет, заранее сказать, разумеется, трудно.
— Здравствуй, Карл!
Она подошла к кровати мужа, лежавшего с завязанными глазами в отдельной палате. Он неуверенно протянул бескровную руку.
— Здравствуй, Фрида!
— И я тут, — заявила о себе Паулина Хардекопф и пожала руку Карла.
— Счастье, что вся эта тяжелая история позади, правда?
— Далеко еще не позади. Не одну неделю еще придется лежать, — возразил он.
— Я говорю про операцию, — пояснила Фрида, садясь на край постели. — Врач сказал, что операция прошла хорошо.
— Да? Он так сказал?
Фрида повернулась к матери. Она стояла у кровати своего зятя, широко открытыми глазами глядя на его осунувшееся лицо.
— Садись, мама!
Паулина Хардекопф села на единственный стул, стоявший у кровати. Было время, когда она не любила зятя, ни во что его не ставила. С годами, и чем дальше, тем больше, она научилась его ценить. Ни один из сыновей не предложил ей приюта на старости лет. А Карл, в противоположность им, даже тогда, когда ему и его семье очень туго жилось, без всяких разговоров заботился о ней, и только ему она была обязана тем, что не попала в богадельню. Глядя на больного Карла, она все кивала и думала: «У него есть свои слабости, но он не эгоист, он — человек». Теперь она, не колеблясь, отдала бы свой глаз, если бы это спасло его от слепоты.
— Сынок наш завтра, наверное, будет у тебя, — сказала Фрида. — По-моему, он готовит тебе сюрприз.
— Какой сюрприз? — спросил Карл.
— Не имею права открыть тебе секрет, — ответила она.
Карл Брентен повернул голову в ту сторону, где, как ему казалось, сидела мать.
— Ты так молчалива, мама. Как ты себя чувствуешь?
— Буду чувствовать себя лучше, когда ты выздоровеешь, — ответила Паулина Хардекопф.
По лицу Брентена пробежала слабая, но радостная улыбка.