Шрифт:
Олег Рой – неординарный человек, наделенный множеством талантов в самых разных областях. Он не только популярный писатель, пишущий для всей семьи – от детских сказок до серьезных психологических романов, – но еще продюсер, основатель популярной мультстудии, общественный деятель. Он сочиняет стихи и музыку, сам работает с художниками и мультипликаторами и ежедневно успевает столько, сколько другой не успел бы за целый год.
Человеческая
И лишь по-настоящему важные вещи остаются запечатанными в памяти четко и точно. Первый толчок в животе у жены, и ее лицо озаряется радостью, она прижимает мою руку к своему животу, а я жду, жду, что сын ответит на прикосновение. «Сын, это я, это папа». Он отвечает. Еще толчок. И я понимаю, что моя жизнь навсегда изменилась, потому что есть он. Сын.
Я помню его плач, похожий на жалобное мяуканье: это крошечное существо только несколько дней назад появилось на свет, и все непривычное – звуки, голоса, ощущения все резче, четче, нет тишины, темноты и постоянного тепла, в которых он провел девять месяцев у матери в животе. И сын плачет просто от того, что все другое. Я беру его крохотную руку со смешными розовыми пальчиками и снова шепчу: «Это я». Он затихает, погружается в сон, и личико у него становится таким серьезным и трогательным, что от нежности сжимается сердце.
А потом у него колики, и он засыпает только у меня на груди – усталый, измученный новым состоянием организма, который просто должен вырасти. Я поддерживаю маленькую голову – он помещается у меня на одной руке, весь! – и думаю о том, что когда-нибудь мой сын будет поддерживать меня, когда-нибудь мы поменяемся ролями. А сейчас у меня на груди это крохотное существо наконец спит, и нет
Первым его словом было, конечно, «мама». Но я каждый раз слышал «папа». Ты звал меня, сын?
Первое слово, первая ложка каши, первые шаги, первый раз в первый класс, первая влюбленность…
Помню, он подрался до крови в школе. И вот мы оба в кабинете директора, под суровым взглядом которого у меня возникает чувство, что виноваты мы с сыном оба, на пару. Сын сидит рядом и угрюмо разглаживает ботинком потертый ковер. Когда мы вышли из школы, сын ждал нагоняя, а я приобнял его за плечи и сказал: «Ты поступил как мужчина и не дал в обиду ни себя, ни друга. Я буду последним, кто тебя осудит, сын. Пойдем-ка съедим по мороженому». Я до сих пор ощущаю на языке вкус этого пломбира и вижу счастливые глаза сына.
Я знаю много людей, которые хорошо помнят себя лет с трех: кому-то папа подарил неваляшку, кого-то повели в зоопарк, и он видел там слона, а кто-то может в деталях воспроизвести интерьер комнаты, в которой он жил. Иные и вовсе рассказывают о событиях, произошедших с ними еще в пеленках, припоминают детали, о каких не могли ни от кого услышать.
Со мной же – по-другому. Я на память с детства не жалуюсь и тоже могу порассказать всякого, вот только все воспоминания до рождения сына ничем не отличаются от слышанного с чужих слов: где заканчивается то, что я сам помню, а где начинается то, о чем рассказывали мама или друзья, разделить сложно. Яркие и реалистичные, достоверные, настоящие, живые и всамделишные отрезки моей жизни, навсегда отчетливо запечатленные во мне, – все они связаны с сыном, все начинаются с его появления на свет.
Иной раз так бывает, что одна встреча изменяет судьбу. Вот жил себе человек и жил, ходил на работу, возвращался и ужинал в одиночестве, иногда сидел с друзьями или навещал мать, а цели не было: и сам не знал, зачем небо коптит, а потом вдруг встретил женщину, впервые полюбил, и все сразу сложилось – и цель, и смысл, и второе дыхание, радость и чувство настоящего, важного мгновения. Или жил-был молодой художник, днем обтачивал детали на заводе, работая, чтобы прокормиться, а ночами рисовал картины. Но вот однажды он показал пару эскизов нужному человеку – и завертелось: выставки, заказы, слава… Счастливая перемена? А может быть, просто возвращение к себе, на свой истинный путь.
Конец ознакомительного фрагмента.