Сын
Шрифт:
— Тебе не понравится мой ответ.
— Я подозревал.
Старик кивнул.
— Я должен это услышать.
— Прости, но ты не сможешь сохранить свои земли. Тебя, твою жену и твоих сыновей убьют американцы.
Вечером Артуро стоял на террасе, смотрел, как сыновья играют в траве, его красавица-жена стояла рядом, на его просторных пастбищах его вакерос пасли его стада.
Он не понимал, почему такого славного человека, как он, ждет такая страшная судьба. И ночью он взял самое древнее оружие своих предков, alabarda [121] , которая рубила французов,
121
Алебарда, бердыш (исп.).
«Но легкие, — опять встрял я. — Без легких нет воздуха, чтобы…»
Вновь палец, прижатый к моим губам, остановил меня.
…Спустя несколько месяцев Артуро отправил свою семью в Мехико, ради большей безопасности. Но не успели они пересечь реку, как на них набросились из засады белые бандиты, зверски надругались над его женой и бросили ее умирать, а потом убили всех четырех сыновей.
Артуро больше не женился. В 1850-м, после второй войны, он поехал в Остин и заплатил все налоги. Только потому, что он свободно говорил и писал по-английски, гораздо лучше любого столичного английского юриста, ему позволили сохранить собственность. Но половину земель конфисковали сразу же, потому что американцы объявили дарственную поддельной, хотя и не смогли показать, в каком именно месте.
А через двадцать лет он исчез, его убили вместе со всеми его вакерос. Собственность унаследовал племянник, мой отец. Моя мать не хотела этого наследства. Она просила отца продать землю американцам.
— Но они убийцы, — возражал отец.
— Лучше продать им, чем жить среди них, — убеждала мать.
Но отец буквально потерял голову, думая о бесконечных пастбищах, которые он сможет получить, и через шесть месяцев после убийства Артуро они с матерью переехали сюда вместе с дюжиной вакерос, нанятых в Чихуахуа.
Дом стоял в целости и сохранности, все имущество на месте. Прочитав дневники дяди, отец пошел и выкопал скелет в указанном месте. Он перезахоронил старика в самом тихом уголке, который только сумел отыскать, под деревом хурмы около чистого ручья, положил в могилу отличный нож и мешочек бобов для путешествия в иной мир. Он был уверен, что тем самым снял проклятие и обезопасил нашу семью.
Она смотрит на меня. «Как видишь, ничего хорошего из этого не вышло».
Сорок три
Илай Маккаллоу
1854–1855
Зимой нас отправили не к границе, а на Север, в междуречье Уошито и Кончо. В зимнее время индейцы обычно отсиживались в своих типи, но в минувшем году правительство загнало около пяти сотен команчей в Клиар-Фок у Бразоса и еще две тысячи каддо и вако — в большие резервации дальше к северу.
В резервациях, как правило, не хватало еды, а попытки научить индейцев вести хозяйство прогрессивными способами белых лишь отталкивали тех. Урожай губила засуха или саранча; людей запихивали в тесное пространство, где, по их представлениям, вообще невозможно существовать. Местные жаловались, что индейцы воруют скот; индейцы жаловались, что местные поселенцы угоняют у них лошадей и пасут скот на индейских пастбищах. Мы ни разу не поймали ни одного индейца,
Между тем на расстоянии выстрела от Льяно вовсю вырастали новые дома. Поселенцы просочились уже далеко за Белкнап, Чадбурн и Фантом-Хилл, на сотни миль дальше тех рубежей, где их еще могла защитить армия. Им дела не было до того, что весь Восточный Льяно патрулирует всего один отряд рейнджеров. А власть рассуждала так: коли вшивые неотесанные грубияны не голосуют и денег в избирательную кампанию не вкладывают, то на их проблемы — хоть эти парни и нужны для благополучия государства — наплевать. Никаких новых налогов. Рейнджеры чересчур дорого обходятся.
Апрельским вечером мы встали лагерем на плоской верхушке месы. В отличие от прочих отрядов мы разводили костры, как индейцы, в пересохших руслах ручьев, в ямах и низинах, подальше от деревьев, отражающих свет. Куда ни глянь, миль на тридцать-сорок вокруг сплошь бесплодные земли, река петляет между холмов; месы, обрывы, каньоны, заросли можжевельника и дубовые рощицы. Кое-где появлялась первая зелень — вязы и тополя по берегам ручьев, грамова трава и голубой бородач на речных отмелях. Очень красиво на фоне красных скал, зеленых долин и темнеющего неба над головой. Уже вовсю сияли звезды Медведицы, в прериях потеплело, и хотя охота на индейцев продолжалась, пусть и безуспешная, мы больше не рисковали отморозить пальцы. Мы уже укладывались, когда заметили на востоке, в маленькой долине, странный свет, и чем дольше смотрели, тем ярче он разгорался. Через пять минут лошади были оседланы и мы мчались вниз, по направлению к огню.
Дом еще полыхал. На пороге валялось обуглившееся скальпированное тело, женщина. В кустах нашли мужчину, утыканного стрелами. На стрелах по два желобка, следы мокасин сужаются к носку — я понял, что это команчи. Гомстед стоял тут недавно — бревна ограды кораля еще сочились смолой, — поодаль только начали сооружать коптильню и конюшню. Йоакум Нэш отыскал серебряный медальон, а Руфус Чоут — складной нож. Мы напились из колодца и, по-быстрому обшарив все вокруг в поисках ценностей, рванули следом за индейцами.
Четкие следы примерно через милю привели к мальчишке с проломленной головой, он едва начал остывать. У реки следы пересекла вторая цепочка отпечатков, потом еще одна, следы вели во всех мыслимых направлениях, и капитан отправил меня вперед. Следы были чересчур очевидны. Я спустился в реку и двигался прямо по воде, пока не увидел длинный скальный уступ. Я точно знал, что здесь они выбрались на берег и там, где заканчиваются камни, снова будут видны следы пони.
В высокой траве след хорошо виден, но тут явно было меньше всадников. Они двигались к утесу, откуда, предположительно, можно было наблюдать за погоней, но для этого пока не пришло время, поэтому я вернул всех обратно в реку, потеряв еще полчаса. Потом мы нашли среди камней голубое платьице — вероятно, девочки-подростка. Той сгоревшей женщине, высокой и толстой, оно бы не подошло.
— Похоже, у нас есть выживший, — заметил капитан.
— Возможно, — согласился МакКлеллан. Он у нас был лейтенантом. — А может, они бросили ее в кустах, как и того парнишку.
Я-то знал, что девчонка жива. Их забрали вместе с братом, но мальчишка был слишком мал, или кричал, или шумел и капризничал, а она оказалась достаточно умна, чтобы извлечь урок из его судьбы, несмотря на то что с ней сделали, прежде чем привязать к лошади.
Мы постояли на берегу еще минутку, собираясь с мыслями и оглядывая окрестности; каньоны, высокая трава, кедры — индейцы могли быть где угодно. Не нужно быть Наполеоном, чтобы устроить засаду на такой местности, и мы, конечно, предпочитали оставаться на открытом пространстве у воды.