Сын Зевса
Шрифт:
Филиппу не было покоя.
С Афинами все улажено – наконец-то! Маленькие эллинские города молча впустили македонский гарнизон – Халкида, Амбракия, Акрокоринф…
На съезде в Коринфе, созванном Филиппом, провозглашен всеобщий мир. Между Македонией и эллинскими государствами со всеми, кроме Спарты, заключен оборонительный и наступательный союз. В числе других пунктов, принятых на этом съезде, утверждено одно, очень важное для замыслов Филиппа решение: каждый гражданин союзного города, который, будучи наемником на службе чужой державы, обнажит оружие против союза или против царя, должен как изменник быть изгнанным,
На этом же съезде в Коринфе Филиппу поручили верховное командование всеми военными силами эллинских государств. Он был признан гегемоном [33] эллинов и стратегом-автократом [34] войск эллинского союза. Филипп хотел этого, и он этого добился.
И все-таки ему не было покоя.
Спарта, как всегда, не признавала никаких эллинских союзов. Она, как всегда, отказалась кому-либо подчиняться, отказалась дать свое войско для войны с Персией. Он вступил со своим ободренным победами войском в долину реки Эврота, опустошил и разорил Лакедемон. Пощадил только Спарту: слишком древним и далеко известным был этот город. Но пограничные земли, когда-то отнятые спартанцами у соседей, Филипп отрезал и отдал тому, кому они принадлежали раньше, – Аргосу, Мессении, Мегалополю…
33
Гегем'oния – предводительство. В Древней Греции – верховное руководство общими военными действиями.
34
Автокр'aтия – единоличная, неограниченная власть.
Все было так, как хотел Филипп. Он, македонянин, хозяйничал и распоряжался в Элладе. Теперь он, царь македонский и вождь Эллады, поведет объединенное войско на войну с персидским царем, освободит эллинские города от дани персу и сам станет получать эту дань. Ему по-прежнему нужны были деньги.
Да, все делалось так, как он хотел. А Филипп ходил по своему большому царскому дому задумчивый, молчаливый. Иногда он вдруг устраивал большой пир, напивался, бушевал, старался веселиться, как бы отбиваясь от неотвязной мысли, которая не давала ему покоя.
Александр, уже привыкший к доверию отца, хотел понять, что происходит с ним. Но тот глядел на него мрачно и отчужденно.
Нехорошо было и в покоях Олимпиады. Александру там нечем было дышать: намеки, недомолвки, яростно сверкающие глаза, красные под сурьмой веки… Царский дом, несмотря на все огромные победы царя, был сумрачен, тревожен, несчастлив.
От этой гнетущей атмосферы дворца Александра защищали друзья: Гефестион, Неарх, Гарпал, Эригий.
Они вместе проводили досуг, тренировались, готовились
В Персию! В Персию! В Персию!
Это было главной темой их разговоров, их честолюбивых мечтаний о победах, о славе, о богатстве персидских царей, которое, с тех пор как великий царь Кир завоевал Азию, стало у них несметным…
И только удивлялись, почему Филипп медлит с этим походом.
Но вот наступил день, когда все стало понятным.
– Ты что-нибудь слышал, Александр? – каменным голосом спросила Олимпиада.
– О чем?
– О том, что задумал твой отец?
– Что ж он мог задумать, кроме похода в Азию?
– Он задумал жениться, Александр.
Александр онемел. Он знал, что на пирах отца присутствует много женщин, что они пьют вместе с его этерами вино, забавляют их игрой на кифарах, пением, плясками… Александр не любил их общества, он презирал их. Если отцу весело с ними, это его дело.
Но жениться!..
– А разве у него нет жены, разве ты не жена его?
– Он оставил меня, Александр.
У Александра потемнело лицо. Он любил свою мать, он все время страдал за нее, за унижение, за обиды, которыми отец без конца ее угнетал.
И теперь такое тяжелое оскорбление! А ведь Олимпиада не какая-то безвестная женщина, она сама из царского рода, из рода Ахиллеса! И наконец, она его, Александра, мать!
– Кто же войдет в наш дом? – помолчав, спросил он.
– Клеопатра, племянница Аттала.
– Клеопатра! Она же почти ровесница мне! А он уже старый, ему сорок шесть лет!
Олимпиада плакала от возмущения, от ненависти. Она бы убила сейчас Филиппа и растерзала бы эту бесстыдную Клеопатру, которая осмелилась согласиться стать женой македонского царя!
Александр, стиснув зубы, вышел из гинекея. Решительным шагом он направился прямо в покои Филиппа. Гефестион, заглянув в его потемневшие, полные бешенства глаза, остановил Александра:
– Успокойся сначала. Обдумай, что сказать…
Но Александр оттолкнул его.
Филипп, увидев сына на пороге своей спальни, нахмурился. Александр подошел к нему:
– Отец, это правда?
Филипп кивнул головой.
– Что ты делаешь? Ты уже старый, отец!
– Я мог бы сейчас выгнать тебя отсюда и ничего не ответить.
Александр выпрямился, вскинув подбородок.
– Но я тебе отвечу, – продолжал Филипп. – Я люблю Клеопатру, и я на ней женюсь. Старый!.. Ты еще ничего не понимаешь. Ты поймешь это, когда сам станешь старым, как я. Не раньше.
Александр вышел. В пустынном дворе гудел осенний ветер, красные и желтые листья крутились на мокрых каменных плитах.
Александр стоял сдвинув брови, думал, старался освоиться с тем, что произошло, старался понять отца.
– Когда буду старым, тогда пойму… Ну что ж, подожду до тех пор, когда буду старым.
Но этого ему понять так и не привелось, потому что ему не суждено было дожить до старости.
Свадьба
Тяжелым шагом брела по горам Македонии поздняя осень, волоча по склонам сырые туманы, проливая холодные, пахнущие снегом дожди. Веселая Лудия утратила свой алмазный блеск, стала тусклой, неприветливой. На небольшом озере под Пеллой по утрам появлялась серебристая кромка прибрежного льда. Мир был замкнут тяжелой стеной гор и черных лесов…