Сын Зевса. В глуби веков
Шрифт:
Светлая фигура под покрывалом неожиданно появилась из темных глубин дворца и остановилась на лунных ступенях. Рука, сверкнувшая огнями драгоценных колец, откинула покрывало.
– Мать!
Олимпиада улыбнулась, торжествующе приподняв подбородок. Александр подошел к ней.
– Ты похоронила Павсания?
– Да, – ответила она, – я похоронила Павсания. Я зажгла ему костер над прахом Филиппа!
Александр быстро оглянулся: не слушает ли их кто-нибудь? Но Олимпиада и не думала таиться.
– Да. Это сделала я! – громко сказала она. – Я похоронила убийцу Филиппа и надела на него золотой венок!
Александр молча глядел на нее.
– Да, – продолжала
Александр смотрел на нее с горьким чувством жалости. Нет, она не убивала Филиппа ни своей, ни чужой рукой – убийцы не провозглашают во весь голос о своем преступлении. Она не успела и не сумела отомстить Филиппу. И теперь это осталось ей на всю жизнь – острая горечь неотомщенной обиды.
– Не щади своих врагов, Александр, – сказала Олимпиада, словно заклиная его, – не поддавайся жалости и лукавым речам. Всех, кто может тебе помешать, всех, кто может стать на твоем пути, – а их немало! – убивай не раздумывая. Убей Аттала. Убей Клеопатру, убей ее сына. Убей Аминту. Только тогда ты, царь македонский, сможешь остаться царем. Запомни!
Она секунду глядела ему в глаза. Потом снова накинула покрывало на голову и неслышно исчезла в тени портика.
Сколько злобы, сколько жестокости! Александр не щадил врагов в бою, но убивать безоружных…
Александр, нахмурясь, смотрел ей вслед. Стены дворца, деревянные колонны, плиты под его ногами с проросшей травой по краям, деревья с застрявшими в ветвях звездами, – все повторяло только ему слышными голосами:
«Запомни… Запомни… Запомни!..»
И Александр запомнил.
АЛЕКСАНДР, ЦАРЬ МАКЕДОНСКИЙ
Только этот час перед рассветом, когда вся природа затаив дыхание ждет наступления утра, только этот час был тихим в древнем городе. Но лишь озарились вершины гор, лишь золотые стрелы светлого бога Гелиоса пронзили глубокую синеву неба, улицы снова заполнились народом.
Толпы прибывали отовсюду – из дальних селений, из городов. Шли пастухи с горных пастбищ, шли из лесов звероловы.
И опять забурлили возбужденные голоса. Теперь нашлись люди, которые вспомнили Аминту. Аминта – сын старшего брата покойного царя. Филипп отнял у него царство. Так пусть же теперь восторжествует справедливость, пусть Аминта получит царский венец, принадлежащий ему по праву!
Вспомнили о маленьком сыне Клеопатры. Вот кто должен царствовать! Многие вельможи, которые в угоду царю Филиппу насмехались над Олимпиадой и не стеснялись показывать ей свое презрение, теперь страшились ее мести. Все знали дикий и мстительный ее нрав. Так пусть будет царем сын Клеопатры, Клеопатра им не опасна.
– Сын Клеопатры? – возражали другие. – Да разве он или Клеопатра станут у власти? Царство захватит ее дядя, Аттал. Кто хочет царем Аттала?
Нет, Аттала никто не хотел царем!
Вдруг толпа умолкла и расступилась. На улице появились военачальники царя Филиппа, его этеры, его друзья. Они шли в полном вооружении, сверкая доспехами. А впереди, между Антипатром и Птолемеем, шел Александр. Он шел, приподняв подбородок и чуть склонив налево по своей привычке кудрявую голову. Розовый свет утреннего неба лежал на его лице. Большие, смело раскрытые глаза глядели уверенно и строго. Старые полководцы охраняли его своими блестящими щитами.
Увидев, что Александр и окружающая его военная знать
Солнце взошло, осветив заполненный пестрой толпой театр. И здесь, при огромном скоплении народа, при всей македонской знати, старый полководец Антипатр провозгласил Александра царем. Клики ликования и приветствий грянули и забушевали в театре и в близлежащих улицах, где толпился народ, не вместившийся в каменный круг театра. И клики эти, повторявшие имя молодого царя, понеслись дальше, по всей Македонии, и еще дальше – по всем странам, окружающим Македонское царство…
Это произошло осенью, в 336 году до нашей эры. Александру тогда только что исполнилось двадцать лет.
Царская семья возвратилась в Пеллу.
Александр, по македонскому обычаю, призвал войско и принял от него поздравления.
Он чувствовал, что войско тревожно. Воины еще не знали, чего им ждать от молодого царя. Филипп обещал вести их в Азию, но как решит это дело Александр? Осмелится ли он на такой дальний и рискованный поход? А македонским войскам дома делать нечего. Не идти же им в пастухи, не браться же им за соху или, накинув на плечи волчью шкуру, карабкаться по горам, охотясь на зверя!..
Александр явился перед войском в царской диадеме. Глаза его сверкали. Он обратился к воинам на родном македонском наречии, и это сразу открыло для него их сердца.
Александр говорил о своих законных правах на царский престол, о том, что он всегда будет чтить законы и обычаи, установленные его отцом, царем Филиппом.
– Ничего не изменилось, – говорил он, – изменилось только имя царя. Но могущество Македонии, порядок, установленный царем Филиппом в стране, остались те же. По-прежнему военная служба для македонян обязательна. Только добавлю от себя – те, кто служит в войске, будут освобождены от всех других повинностей, и в том числе от земельной подати. А надежды на новые завоевания остались с нами по-прежнему!
Войско слушало затаив дыхание, боясь проронить слово. И когда голос Александра умолк, воины ответили радостным криком приветствий и благодарности. Теперь они знали, что у них есть и царь и полководец, с которым они осуществят все, что задумал Филипп, и за которого они постоят, как стояли за Филиппа.
Александр крепкой рукой ухватился за царскую власть. Войско, несколько обленившееся за последнее время, с разболтавшейся дисциплиной, скоро почувствовало эту руку.
Все пришло в движение. Каждый день – тренировка, переходы в полном вооружении, опять тренировка, опять переходы. Александр, сам не знающий усталости, добивался от подчиненных мгновенного выполнения команды. Никаких поблажек, никаких уступок. Воины и некоторые полководцы ворчали: к чему это? Вот пойдем в поход, тогда и натренируемся. Они уже забыли, как царь Филипп, отменив обозы, гонял их в полном вооружении с провиантом за спиной и в зимний холод, и в летнюю жару. Но постепенно втянулись и сами почувствовали, как эта ежедневная воинская работа взбодрила войско. Они уже получали удовольствие, почти наслаждение, когда, стоя в рядах фаланги, чувствовали себя слитыми с ней, словно единый организм. Плечо товарища, его щит рядом с твоим щитом, его сарисса рядом с твоей сариссой. И у каждого та же цель, что у тебя.