Сын Зевса. В глуби веков
Шрифт:
Аристотель опустил глаза, словно разглядывая светящееся в золотой чаше вино.
– Несчастный Гермий погиб. Ты знаешь об этом?
– Я знаю. Персы увезли его в Сузы. Пытали и потом казнили.
– За связь с тобой, Филипп.
– За связь со мною!.. Я царь в своем царстве. Он был царем в своем царстве. Все царства так или иначе общаются между собой!
– Но его обвинили в том, что он вместе с тобой составил заговор против Персии.
Филипп возмущенно пожал плечами:
– О чем ты говоришь? Я не знаю ни о каком заговоре!
Аристотель внимательно поглядел на него. Единственный глаз Филиппа,
Но Аристотель видел, что Филипп откровенно обманывает его.
– Ну, как твоя склонность к философии? – снова переменил разговор Филипп. – Большую ли услугу оказала она тебе в жизни?
– Может быть, она-то и оказала мне самую большую услугу, – задумчиво ответил Аристотель. – Эта наука помогает думать, размышлять, наблюдать… Чему же ты хочешь, чтобы я учил твоего сына?
– Всему, что знаешь сам. А главное – воспитай его настоящим эллином.
– Но как же иначе, Филипп? Эллины остаются эллинами. А варвары – варварами. И забывать этого нельзя.
– Вот что еще меня очень сильно интересует, – сказал Филипп, – как ты смотришь на устройство государства? Может быть, ты демократ, Аристотель?
– Я думаю, Филипп, – осторожно ответил Аристотель, – что самое лучшее устройство государства – это небольшой полис: то есть государство-город, в котором первое место принадлежит средним слоям населения – ни очень богатым, ни очень бедным. Ведь хорошее государство больше всего стремится к тому, чтобы все в нем были равны и одинаковы…
– Значит, ты считаешь монархию противоестественным политическим строем?
Филипп напряженно ждал ответа.
– Я считаю, что монархия – это нормальный строй, – уклончиво сказал Аристотель, – ненормальным строем я считаю тиранию. Тирания – это строй противоестественный. Ведь тиран должен все время следить за своими подданными – чем они занимаются, о чем говорят… Ему приходится возбуждать среди своих подданных взаимную вражду, чтобы эта вражда не обратилась против него самого. Тиран разоряет своих подданных, чтобы содержать для себя охрану да и чтобы народ, занятый заботами о повседневном пропитании, не имел досуга замышлять заговоры против своего правителя.
– Я рад, что ты не порицаешь монархию. Чем была Македония до меня? Чем бы она была, если бы у нее не было такого царя, как я? Сейчас по военному могуществу кто сравнится с моим государством?
– Это так, Филипп. Но если государство обращает внимание лишь на подготовку своих военных сил, то оно держится, пока ведет войны, и гибнет, лишь достигнет господства: во время мира такие государства теряют свой закал, подобно стали. Подумай об этом.
Филипп задумался.
– Решим так, Аристотель, – сказал он потом, – обучай моего сына разным наукам – как царя. Но муштруй его – как простолюдина. А управлять государством я научу его сам.
В тот же вечер во дворце был большой пир, затянувшийся до рассвета. Филипп дал себе волю. Он много пил, громко хохотал над грубым шутовством уличных мимов, шумно приветствовал флейтисток и танцовщиц, увеселявших гостей.
Чад и дым очага, звон кифар и свист флейт, неслаженные песни, крики, хохот… И царь и его гости самозабвенно веселились. Аристотель в раздумье смотрел на них, изредка пригубливая чашу.
Тринадцатилетний Александр, несмотря на требования Леонида уйти в спальню, сидел
– Тебе нравится это, Александр?
– Нет.
– Зачем же ты сидишь здесь?
– Я хочу понять, почему отец предпочитает их всех – и этих флейтисток – моей матери?
– Уйдем, Александр. На такие вопросы еще ни один человек не мог дать ответа.
МИЭЗА
Аристотель без труда доказал Филиппу, что ему и Александру надо куда-нибудь уехать из Пеллы.
– Шумная жизнь твоего двора будет мешать занятиям.
Филипп охотно согласился с ним. Его и самого смущало присутствие сына на его пирах.
Филипп поселил их недалеко от Пеллы, в маленьком городке Миэзе на реке Стримоне. Александру казалось, что он вырвался из душного, тесного гнезда на свежий воздух, на волю. Вместо шума угарных отцовских пиров – серебристый шум реки, широкой и быстрой; вместо городских стен, замыкающих горизонт, – вершины Кабунских гор, одетых лесами. А если повернуться лицом к югу, то перед глазами высоко в небе засияет белая глава Олимпа, покрытая вечным снегом… Какая бы ни стояла жара, с Олимпа всегда веет хрустальной прохладой. Александр наслаждался этой прохладой, – и у него от рождения была очень горячая кожа. Говорили, что это свойство и делает его таким вспыльчивым.
В этом мирном уголке стояла полная тишина. Только ветер шумел в лесах, да пели птицы, да позванивал где-нибудь в ущелье небольшой водопад. Тихо было и в самой Миэзе, с ее маленькими домами, слепленными из глины, окруженными каменными стенами. Эти стены делали улицу слепой и пустынной; вся жизнь проходила во дворах – там жили, варили пищу, растили детей.
Мужчин в селах оставалось немного, Филипп взял в свои войска всех, кто в силах держать оружие. Остались старики, женщины, дети. Но они не бросили землю незасеянной. В долине, особенно по берегам Стримона, на тучных полях колосились пшеница и усатый ячмень, наливались сочные плети гороха… На склонах гор, укрытых густой травой до самой кромки леса, паслись стада – лошади, коровы, овцы, козы… Выше стадам подниматься было опасно – в лесах было полно зверья, дикие кабаны бродили в горах, волки, медведи, барсы. Даже львы водились там. Рассказывают, что они нападали на верблюдов, когда войска царя Ксеркса проходили по македонским лесам.
Вместе с Александром в Миэзу были отправлены и его товарищи, сверстники, сыновья македонской знати: Филота, сын полководца Пармениона, Неарх – критянин из богатой семьи мореходов, Гарпал, Эригий, Лаомедонт… И всегда рядом с ним, всегда возле него, осторожный, ненавязчивый, но неизменно ласковый и мягкий, был его любимый друг Гефестион.
Здесь, в Миэзе, хозяином и властелином их стал Аристотель.
Занимались они в Нимфайоне, святилище нимф, окруженном красивой светлой рощей. Учитель и ученики гуляли по дорожкам. Учитель читал им лекции, тут же объяснял непонятное и отвечал на вопросы. Иногда, если учитель утомлялся, они усаживались на каменные скамьи, стоявшие под широкими нарядными кронами старых лип или ясеней, и продолжали занятия. Если шел дождь или слишком палило солнце, уходили в тень портиков, колонны которых белели среди зелени.