Сын шевалье
Шрифт:
— Всем стоять! — повелительно возгласил Генрих IV.
И все тотчас остановились.
Пардальян опять насмешливо улыбнулся.
Жеан, когда жандармы отошли, осторожно поставил своего гиганта на землю и как ни в чем не бывало с легкой усмешкой сказал:
— Ступай, малыш, да смотри — держись от меня подальше. Сам видишь, что может выйти.
«Малыш» не заставил себя упрашивать и со всех ног кинулся наутек. Такой забавный ужас был написан на его лице, что король не мог удержаться от улыбки. Затем он посмотрел на Жеана и очередной раз восхитился им:
— Ну и силища, черт подери!
Дело, меж тем,
Генрих повелительно махнул рукой — и все отступили, даже Бельгард с Лианкуром. С королем остались только Жеан, Пардальян и Неви. Генрих подошел к карете и подозвал их к себе.
— Сударь! — гневно обратился он к Неви. — Все мы знали, что я чуть было не погиб в результате покушения. Но к чему, скажите, кричать об этом вслух и при всех? Причем, заметьте, король ясно выразил свою волю, ибо намеренно произнес слова: несчастный случай. По-моему, милостивый государь, для начальника полиции вы слишком несообразительны!
— Но, Ваше Величество, — побледнев, пробормотал Неви, -поймите мое усердие…
— Чрезмерное усердие, сударь, ничуть не лучше небрежения! Запомните это!
Сокрушенный Неви. покорно склонился в низком поклоне, но при этом поглядел на Жеана Храброго с ненавистью. Стало ясно: отныне он ему непримиримый враг.
Немного успокоившись, король мрачно продолжал:
— Вы собирались арестовать этого молодого человека. В чем вы его обвиняете? Только без околичностей.
Генрих, сам того не замечая, явно выказывал расположение к Жеану — так, по крайней мере, показалось Неви. Как опытный царедворец, при других обстоятельствах он бы отделался какими-нибудь пустыми отговорками.
Однако начальник полиции стоял сейчас с Жеаном лицом к лицу, причем чистосердечно считал его опасным бандитом. Он не мог стерпеть перенесенного унижения и во что бы то ни стало хотел взять реванш. И вот твердым голосом и с гневом во взоре он объявил:
— Этот человек обвиняется в оскорблении величества и в умысле цареубийства! Он обвиняется в том, что посягнул на священную особу короля, подмешав в овес лошадям ядовитого зелья!
— Ложь! — прогремел Жеан.
— Молодой человек! — величаво произнес король. — В присутствии короля никому нельзя говорить без дозволения.
Жеан хотел было возразить — но красноречивый взгляд Пардальяна преуспел там, где был бессилен приказ короля: юноша ничего не сказал. Беарнец же, совершенно успокоившись, продолжал:
— Я здесь для того, чтобы воздать каждому по справедливости.
И вновь обернулся к начальнику полиции:
— Этот юноша только что, рискуя жизнью, схватил за узду взбесившихся лошадей и вместе с присутствующим здесь господином де Пардальяном укротил их. Стало быть, спасением жизни я обязан ему. Если бы, сударь, вы это знали, то не стали бы его обвинять. Вы также не знали, — продолжал он, потихоньку приходя в ярость, — что за полтора месяца меня еще дважды чуть не убили, и только благодаря тайному вмешательству этого юноши я оба раза избежал гибели. Вы также не знаете — а он знает, — что против меня зреет тайный заговор и что сегодняшнее покушение каким-то иным способом, но будет вскоре повторено… Право же, сударь, для начальника полиции вы не слишком-то осведомлены! Я уже начинаю подумывать, не поставить
Пардальян с Жеаном переглянулись. Было понятно: король гневается не из-за обвинения Неви — да он о нем, собственно, и не думает. Просто хитрый Беарнец воспользовался этим случаем, чтобы выразить неудовольствие дурной охраной.
Погиб, решил Неви. Впереди — отставка, опала, ссылка в поместье, а то и Бастилия… Собравшись с духом, он все же решился отчаянно защищать себя.
— Ваше Величество! — сказал он. — Мне известно, что этот человек задержал лошадей Вашего Величества. Мне также известно, что это дьявольская уловка. Он знал, что уличен, и таким дерзким образом решил спасти себя. Что касается прошлых и будущих покушений, о которых известно ему, а не мне, начальнику полиции, у меня есть все основания полагать, что и они — его же рук дело.
Тут он вскинул голову и горделиво заявил:
— Арестуйте меня немедленно, государь! Если я виноват по службе — судите меня; я готов поплатиться головой. Но окажите мне милость — пусть вместе со мной судят и этого человека. Тогда все узнают, сколь обоснованны мои обвинения.
Генрих IV был отнюдь не так подозрителен, как позднее сын его, Людовик XIII, — напротив, он скорее грешил излишней доверчивостью. Но в тот миг им еще владел ужас — хорошо, впрочем, скрываемый — перед смертельной опасностью, от которой он только что избавился.
Достоинство и уверенность в себе, с которыми говорил начальник полиции, сильно подействовали на короля и спутали его мысли. Он подозрительно посмотрел на Жеана (тот стоял невозмутимо) и беспокойно подумал: «Тыща чертей! Такое честное лицо — или я совсем ничего не понимаю в людях!»
Вслух он этих слов не сказал — только подумал. Но Пардальян прочел их в горящем взоре короля, понял, что происходит в его душе, понял, что ловкий ход Неви сейчас погубит Жеана… И с хладнокровием, не изменявшим ему в критических обстоятельствах, шевалье ответил тайным мыслям короля Генриха:
— Вы правы, государь. Этого юношу выдают за убийцу, но он не убийца. Господин де Неви заблуждается — надеюсь, искренне. Я утверждаю это вслух, а Ваше Величество знает, что я никогда не лгу.
Генрих IV вперил лукавый взгляд в ясные глаза Пардальяна и тихо сказал:
— Друг мой, я знаю, что вы никогда не лжете… но ведь вы можете ошибиться.
— Тут я не ошибаюсь, — спокойно сказал Пардальян.
Король еще какое-то время смотрел на него, а затем вновь обернулся к начальнику полиции и вполне дружелюбно спросил: — Ну хорошо, Неви! Если вам все известно, скажите мне — почему он хочет меня убить?
Неви вздохнул с облегчением. Раз король с ним еще говорит — значит, не все пропало. А у него есть замечательная версия…
— Разве Ваше Величество позабыли, — сказал он, — при каких обстоятельствах вы впервые встретили этого человека у некоего дома на улице Арбр-Сек?
— Ну так и что?
— А то, государь, что этот человек безумно влюблен в особу… в ту даму, что живет в этом месте. Его ревность, обратившись в лютую ненависть, и вложила ему в руки оружие.
Генрих лукаво улыбнулся — ему все стало ясно. Что же это, скажите на милость, за резон? Только что Жеан говорил: он знает, что Бертиль де Сожи — дочь короля…