Сын шевалье
Шрифт:
Бертиль была очень добра и проста нравом — без малейшей тени дворянского высокомерия и предрассудков по отношению к «неблагородным». Радушно встретила она и двух работниц.
Девушки обменялись беглым, проницательным женским взглядом — и обе ласково улыбнулись. Они сразу друг другу понравились. Но рядом с ними была надзирательница. Поэтому им удалось обменяться лишь самыми обычными незначащими словами.
Всю неделю Перетта думала о новой знакомой — молодой, красивой, доброй, скромной и такой на вид грустной.
— Она, конечно, из какой-нибудь знатной семьи, — рассуждала
И вот Перетта снова пришла в аббатство. Послушница опять была в комнате, но Перетте удалось намекнуть узнице: она сочувствует ее горю; если надо — готова помочь.
Бертиль поняла ее с полуслова, но не сразу доверилась. Кто знает — вдруг это снова ловушка? Может быть… впрочем, вряд ли. Ведь она и так уже в руках у врагов… Да и лицо у прачки такое честное, открытое…
«Не послать ли ее к нему! — размышляла Бертиль. — Найдет его и передаст, что я здесь… А уж он-то меня непременно спасет!»
Всю неделю провела она в этих раздумьях — мучилась и не знала, на что решиться. Инстинкт говорил, что прачке можно довериться; память о недавних злых обманах советовала не доверять никому. Временами Бертиль твердо решалась все рассказать новой знакомой — и тут же пугалась и вновь замыкалась в себе.
Миновала еще неделя. Перетта пришла опять. В этот раз они остались наедине, без надзора монахини. Другого такого случая могло и не быть… Открыться ей или нет? Тоска теснила сердце Бертиль, она все еще колебалась…
И вдруг Перетта заговорила первая — невозмутимо, как всегда:
— Я вас не знаю, сударыня… Но вы так грустны, так несчастны… Мне стало вас очень жалко. Если я могу вам чем-то помочь — скажите, я помогу.
Перетта неспешно выкладывала на стол белье из корзины, стоя боком к распахнутой двери (чтобы видеть, не идет ли монахиня).
Бертиль, не зная, что отвечать, молча смотрела, как изящно работают пальчики хорошенькой прачки. Лицо узницы являло неподдельное изумление. Перетта тихо и уверенно продолжала:
— Я понимаю, сударыня, — как вам сразу мне открыться? Вы же меня совсем не знаете… Но вы поверьте — на меня положиться можно. Только, сударыня, решайте скорей — сейчас придет монахиня с моей подручной и будет поздно. В другой раз мне их отсюда не отослать.
Бертиль молчала… Вдруг она взволнованно схватила Перетту за руку. На мизинце у прачки блестело маленькое железное колечко.
— Скажите, — нервно и недоверчиво произнесла Бертиль, — скажите — откуда у вас это кольцо?
(Его нашел Каркань в том самом футляре, который он стянул у Колин Коль, Гренгай же по просьбе товарища подарил колечко сестре.)
Перетту удивил не только вопрос, но и то волнение, с которым узница задала его. Время ли, право, заниматься такими безделками? Но бояться ей было нечего — она не отвела глаз под подозрительным взглядом Бертиль и просто ответила:
— От брата.
Бертиль поняла, что она не лжет, и спросила уже спокойней:
— Простите,
— Нет, сударыня, — удивленно ответила Перетта.
— А кто он — ваш брат? Как его имя?
— Гренгай, сударыня.
Бертиль вздрогнула и свела брови, словно что-то внезапно ей вспомнилось. Затем ее глаза вдруг блеснули, лицо озарилось доброй улыбкой:
— Так и есть! А не служит ли ваш брат одному юноше?
— Да, сударыня, — ответила Перетта, вдруг уязвленная нежданной догадкой. — Жеану Храброму.
— И вы его знаете? — так и просияла узница.
Перетта слегка побледнела и посмотрела на Бертиль так, словно видит ее в первый раз. Но голос ее не дрогнул:
— Мы знаем друг друга с самого детства; он меня называет сестричкой, и я его люблю, как брата… А вы, сударыня, тоже знакомы с ним?
Бертиль в восторге всплеснула руками, кинулась на шею Перетте, расцеловала ее и, краснея, шепнула на ухо:
— Тогда я тоже вам буду сестрой! А он — моим мужем; если не он, то никто! Скажите же ему, чтобы он спас меня отсюда…
Перетта поспешно освободилась от объятий названой сестры и довольно неласково прошептала:
— Тише, они идут!
Бертиль на радостях не заметила, как переменился голос прачки… Она отпрянула и стала складывать белье в корзину; Перетта с невозмутимым видом передавала ей сорочки и кружева. За этим занятием их и застала сестра-надзирательница. Она подозрительно поглядела на них, но девушки были так благодушны, что она тут же успокоилась.
Как ни умела Перетта владеть собой, как ни хоронила свою мечту — нежданное признание Бертиль ошеломило и расстроило ее. Сперва она хотела даже бежать прочь, но пришла в себя, как только явилась тюремщица.
Уходя, Перетта улыбнулась Бертиль. Юная узница все поняла — эта улыбка много ей обещала. Не помня себя от счастья, она только приложила руку к груди, чтобы унять биение сердца…
Глава 42
ПТИЧИЙ ДВОР ДОСТОПОЧТЕННЫХ МОНАХИНЬ
А теперь, читатель, мы расскажем тебе о жизни уток и кур в Монмартрском аббатстве. И нечего удивляться! Ведь события из истории этих пернатых имеют к нашему рассказу самое непосредственное отношение.
На склоне Монмартрского холма, примерно на полдороге между часовней Мученика и вершиной, где стояла часовня Святого Петра, находилось нечто вроде маленькой площади. Вот каковы были ее границы: с севера (то есть на вершине холма) — луг и несколько домиков на нем; с юга — еще один большой луг, тянувшийся почти до самой часовни; с востока — стена аббатства с калиткой в северном углу; с западной стороны проходила тропка к колодцу и все той же часовне.
Тропка вилась между лугами и каменоломнями. Неподалеку от площади на нее выходила ферма, о которой мы и расскажем. Жило там семейство крестьян, состоявших на службе при аббатстве. Рядом с фермой — две лужайки, разгороженные забором. На одной гуляли сотни кур; посреди другой в маленьком прудике плавало множество гусей и уток. И это был еще далеко не весь птичий двор достопочтенных монахинь…