Сын шевалье
Шрифт:
— Мы люди не слишком требовательные, — сказал один.
— Удовлетворимся тем, что есть, — добавил второй.
— Все заменит удовольствие отужинать в столь приятном обществе, — подвел итог Каркань, взглянув на хозяйку с убийственной нежностью.
Эти заверения несколько успокоили старую скупердяйку.
Наконец ужин, завоеванный в бою, был подан на стол: он состоял из супа, чей запах едва не лишил дара речи изголодавшегося Карканя, чечевичной каши и нескольких кусков жареной свинины, за которой Бригитта, скрепя сердце, сходила в погреб. Скудная трапеза: всей этой провизии
Храбрецы тоскливо переглянулись. Но Каркань, полностью уверившись в своем триумфе, нашел способ укротить мегеру: цыкнув на нее, он завладел ключами и спустился в погреб, откуда вернулся с шестью винными бутылками, дюжиной яиц и громадным окороком. Колин Коль, готовая удавиться от отчаяния, возразить не посмела. Ободренный этим успехом, Каркань нагло обшарил буфет, достав из него несколько горшочков с вареньем и кувшин с сидром.
Бригитта улыбалась. Но улыбка выходила у нее кривой, а в душе клокотала ярость. Ей пришлось готовить этим мерзавцам омлет! С каким удовольствием она подсыпала бы в него яду, если бы не собиралась все же извлечь пользу из этого визита. Как бы то ни было, обогащенный трофеями Карканя ужин мог утолить голод храбрецов, а все остальное не имело для них никакого значения.
Истребив все до последней крошки, они перешли к комнату, служившую гостиной, не забыв прихватить с собой кувшин с сидром — с очевидным намерением выпить его до последней капли. Размякнув после трапезы, они перебрасывались только им понятными фразами, суть которых сводилась к тому, что дом Колин Коль был в сущности не так уж плох и что со старухой, если выдрессировать ее хорошенько, можно было бы иметь дело — чтобы как-то перебиться, пока Жеан не разбогатеет. В последнем они не сомневались ни секунды.
Между тем Колин Коль жаждала выставить их как можно скорее. Ее душило холодное бешенство, сдерживаемое лишь мощным усилием воли. Видя, как они повеселели и оживились, она рискнула наконец задать вопрос, обжигавший ей губы:
— Вы сказали, господин Каркань, что состоите на службе у могущественного принца. Как же его зовут?
Ответа она ждала с трепетом. Каркань раскрыл было рот, но, почувствовав, как ему надавили на ногу каблуком, осекся.
— Это принц Флорентини, — поспешил сказать Гренгай.
— Двоюродный брат королевы Марии Медичи, — добавил Эскаргас.
В глазах мегеры вспыхнул алчный огонек, и она стала усиленно шмыгать носом, что означало сильнейшее волнение. Наконец-то! Теперь она знала имя похитителя Бертиль. И это имя она продаст очень дорого наперснику короля… или даже самому королю. Кто знает? Ведь тот может еще раз навестить ее дом. Сейчас она уже не жалела, что впустила к себе трех негодяев, сожравших двухнедельный запас провизии.
— И вы говорите, что он недавно уехал из Парижа? — спросила она с притворным равнодушием.
— По правде говоря, он отправился во Флоренцию, на свою родину, и больше уже не вернется.
Это признание оглушило матрону, подобно удару дубиной по голове.
— Но
Ответа матрона ожидала с большой тревогой. Девушку можно было бы найти через похитителя. Но если похититель уехал навсегда, то где ее искать?
— А вы разве не знаете? — произнес Гренгай. — Девушка в полной безопасности, ей покровительствует сам король… Она, кажется, очень знатного рода… близкая родня нашему государю.
Для Колин Коль, которой было известно, что Бертиль дочь короля, эти слова имели особое значение. Она чувствовала себя раздавленной, уничтоженной. Если Бертиль находилась под защитой короля, то весь хитроумный план вымогательства рушился бесповоротно. Ее разорили, ограбили, раздели до последней нитки! Эти трое бандитов явно знали больше, чем говорили! Они попросту смеялись над ней! О, ну теперь-то она им покажет!
Бледная от ярости, Колин Коль резко поднялась и, уперев руки в бока, с угрозой осведомилась:
— Но если ваш господин вернулся на родину, вы остались без места, не так ли?
— Да, черт возьми, — меланхолично отозвался Эскаргас.
Это было весьма неосторожное замечание. Провансалец понял свою оплошность, но было уже поздно.
Колин Коль, бросив быстрый взгляд на окно, убедилась, что опасаться ей нечего. Было еще светло, на улице полно народу — в случае чего, к ней придут на помощь. Она схватилась за метлу и, взмахнув ею над головой, завизжала:
— Так вы остались без места? Так, значит, вас выкинули за дверь и вы шатаетесь без гроша в кармане? Решили из меня дойную корову сделать, чтобы я вас кормила и поила? Вы меня разорили, сожрали всю мою провизию, выпили все мое вино! Вон отсюда, собаки! Подлое отребье, бандиты проклятые, мошенники, воры!
Каждый эпитет сопровождался ударом метлы. Трое храбрецов, ничего не понимая, кое-как уворачивались от разъяренной мегеры, но еще не сообразили, что надо поскорее уносить ноги.
— Дорогая Бригитта! — попытался воззвать к чувствам Каркань.
— Я вам не дорогая Бригитта! — завопила старуха вне себя. — Я честная женщина! А вы меня разорили, разорили дотла! Вон отсюда, говорят вам!
И подбежав к окну, она распахнула его настежь, закричав во всю глотку:
— Пожар! Караул! Грабят!
Тут им стало ясно, что если они задержатся в этом гостеприимном доме еще хоть на минуту, сюда сбежится весь квартал. Отступление было неизбежным. Они ринулись к двери и слетели со ступенек крыльца, словно громадные испуганные птицы, а затем помчались во весь дух к воротам Сент-Оноре, где и остановились, только здесь осознав, что никто за ними не гонится. Несколько успокоившись, они побрели домой.
Каркань, улучив момент, когда остался один, сразу же достал из кармана тот блестящий предмет, что вынудил его споткнуться на пути к честной жизни. Это был дешевенький футляр из белого металла. Наш храбрец открыл его. Здесь были: железное кольцо, также не имевшее никакой ценности, и какой-то документ, написанный тонким убористым почерком на непонятном Карканю языке. Но он не расстроился и, взяв в руки колечко, сказал себе: