Сын счастья
Шрифт:
— Сегодня я получил письмо от Андерса! Столько событий в один день! Хочешь прочесть его?
Она отрицательно покачала головой. Я сделал вид, что не заметил этого, и вынул письмо из кармана сюртука.
— Я сам прочту его тебе!
— Нет! — властно сказала Дина.
— Почему «нет»?
Словно защищаясь, она отгородилась от меня рукой.
— Ты просто трусишь! — процедил я сквозь зубы. Только я произнес эту дерзость, как понял, что говорю уже не по-датски. Это разозлило меня еще
— Пусть так, — медленно сказала Дина, даже не обратив внимания на то, что я перешел на норвежский.
— Ты не читала писем, которые мы тебе посылали?
— Я их все получила, Вениамин. Но тогда мне нужно было быть одной. Всему свое время.
— Ты так считаешь? Она подперла подбородок руками. Уголки губ у нее улыбались, но глаза были серьезные.
— Спрячь это письмо. Оно адресовано тебе, а не мне, — сказала она.
Я начал читать письмо вслух.
Думал, что она встанет и уйдет и тогда я смогу устроить ей сцену. Но Дина не двигалась и только смотрела на меня.
Я пытался придать своему голосу необходимые интонации и в то же время не спускал с нее глаз. Это было не просто. Некоторое время слова кружились между нами как мухи, не нужные ни ей, ни мне. Я понял, что она была права. Потому что Андерс не присутствовал в этих словах. Он был только инструментом в моей борьбе с ней.
Я сложил письмо и продолжал складывать, пока в моих пальцах не оказался маленький комок бумаги.
— Расскажи лучше о себе, — попросила Дина. — То, что, по твоему мнению, мне нужно знать.
— Зачем?
— Затем, что я здесь и хочу тебя слушать!
Как странно! Этот язык! Как давно я не слышал его! Я растрогался, и это разозлило меня. Дина говорила так, будто только что приехала из Рейнснеса. Сегодня. И никогда никуда не уезжала.
— Я закончил ординатуру. Теперь я врач. И у меня есть чемоданчик с полным докторским набором.
— Но это же великолепно, Вениамин! Я никогда не думала, что ты станешь доктором…
— А что в этом плохого?
— Ничего. Это замечательно! Но я думала, ты предпочтешь читать романы и всякое такое…
Она действительно это сказала, действительно похвалила меня! Но что-то меня насторожило. Это следовало сказать по-другому. Какого черта она приплела сюда романы?
Я стоял на прибережных скалах и видел, как Дина бежит вверх по аллее. К русскому. В его объятия. Я стоял в воде и тянул лодку, чтобы вытащить ее на берег.
Один. Вот она добежала до русского. Лодка была слишком тяжелая.
Меня затошнило. Ветчина, сыр и темное пиво рвались наружу.
— Больше тебе нечего сказать мне? Ты получила мое письмо, в котором я пишу, что заявлю на себя?
— Получила.
— Теперь ты знаешь все!
— Нет, Вениамин! Всего не знает
О чем она говорит: о погоде?
— Черт тебя побери, Дина, о чем ты говоришь: о погоде?
— Нет.
Она медленно вытерла губы кончиками пальцев и откинулась на спинку стула. Глаза ее спрятались в тени.
— Ты ни в чем не виноват, Вениамин. И ты это знаешь!
— Не виноват?.. А кто же тогда виноват?
— Ты решил покарать Вениамина за то, что Дина не позволила отправить себя на каторгу?..
В этот час в кафе было почти пусто. Но все равно она говорила слишком громко. Следовало заставить ее говорить потише. Нас могли услышать.
— Ты меня бросила… — прошептал я.
Уголки губ снова улыбнулись. Точно ли это была улыбка? Но если не улыбка, то что же? Дочка Карны впервые подала голос, когда я держал ее на руках. У нее были те же уголки губ!
Дина наклонилась над столом и крепко обхватила мои запястья, даже слишком крепко:
— Да, Вениамин, я тебя бросила. Иначе ты и не можешь к этому относиться!
Наконец-то она призналась в этом! Она сидела передо мной. Держала меня за руки…
Я все еще стоял с ее картонкой для шляп. Я все еще сидел на дереве и в ярости звал ее, когда она плыла на лодке к пароходу.
— Почему ты прислала мне только старую черную Библию? Чтобы я подумал, будто ты умерла?
Она ответила не сразу. Мы с ней были заточены в этом кафе с закопченным потолком и стенами. В снопе лучей, которые проникали сюда через плохо вымытое окно, можно было различить замок Христиан-борг.
— Понимаешь, я думала… Ничего другого я не могла для тебя сделать. Мне хотелось, чтобы ты обрел наконец покой, — неуверенно проговорила она.
Я не смог произнести презрительных слов, которые вертелись у меня на языке: «Как мило с твоей стороны, прислать мне Библию!» или «Ты могла бы прислать Библию и Андерсу. Он тоже ее заслужил!»
Ничего этого я не сказал. Я разглядывал свои руки.
— Ты знаешь, что я был в Берлине?
— Да. Ты ведь забрал виолончель.
— Почему ты не захотела со мной встретиться?
— Я не знала, что ты приехал. Я была в Париже.
— Не верю!
Мы некоторое время смотрели друг на друга. Потом она сказала:
— Это понятно.
Все заполнила пустота. Абсолютная пустота.
— Я когда-нибудь лгала тебе, Вениамин?
— Не знаю. Но кое о чем ты, конечно, умалчивала!
— О том, что собираюсь уехать? Я говорила!
— Не помню.
— Я понимаю. Это было слишком трудно.
Она крутила в пальцах нитку, которая вылезла у нее из рукава, и не спускала с меня глаз.