Сын рыбака

Лацис Вилис Тенисович

5

Для рыбаков год выдался голодноватый. Вялая весенняя путина, затянувшийся знойный штиль и безрыбная осень многих вогнали в долги. Судебный исполнитель обходил поселок за поселком, описывая небогатый скарб рыбаков; то здесь, то там стучал молоток аукциониста.

Но вот грянула буря, и два дня напролет море кипело, как в котле. Тогда показались предвестники конца путины — последние отнерестившиеся лососи, неказистые, с плешинами на боках, в гнойных опухолях. У изголодавшихся, набегавшихся самцов были громадные

головы, пустое обвисшее брюхо, а мясо тощее и бледное. Самки — «мачки» — были темные, тонкие, длинные и вполовину легче весенних.

Скупщики сразу же сбили цену с лата до сорока сантимов за фунт. Закупив по дешевке тысячи фунтов рыбы, они клали ее на лед в холодильники, чтобы через несколько недель получить пятьсот и более процентов чистого барыша. Дело было самое выгодное, и люди с деньгами хорошо на нем наживались, в то время как основным создателям ценностей, рыбакам, приходилось довольствоваться жалкими грошами.

Это неприкрытое надувательство не давало покоя Оскару. Он часто заговаривал об этом с новыми соседями:

— Почему бы вам самим не складывать рыбу на лед, чтобы потом выручить за нее настоящую цену? Холодильники для всех открыты, и плата за хранение не такая уж высокая.

— А на что будешь жить? — обыкновенно отвечали рыбаки.

Кусок хлеба требовался каждый день, брюхо не хотело ждать, пока лососина подымется в цене. И это повторялось из года в год — вечные нехватки и нужда не давали рыбакам вздохнуть.

— Ну, подумайте сами, — говорил Оскар. — Вы продаете двадцатифунтовую мачку по сорок сантимов за фунт — это значит за восемь латов. А ведь от той же самой мачки вы можете получить три фунта икры. Если считать по три лата за фунт — это за одну только икру девять латов. Выходит, что вам даже за икру не уплачивают полностью, а уж лососину вы отдаете совсем даром. Почему вы сами не отцеживаете икру? Большого искусства ведь тут не требуется, это всякий может делать.

— Скажи-ка ты об этом Гарозе, — ответил Оскару его дядя Крауклис. — Тогда увидишь, что он на это ответит.

— Пусть что угодно отвечает — я ему ничего не должен.

— Вот, говоришь, отцеживать икру… А как ты полагаешь, какой это скупщик возьмет после этого мачку? Куда ты ее денешь, если не найдется покупателя?

— Мы бы сами могли продавать ее с рук. Кто нам мешает держать свой стол на рыбном рынке?

— Разве такие расходы окупятся? Там нужно держать постоянно продавца, а кто же тебе будет даром работать?

— Как еще окупятся, подсчитайте только!..

Но они не хотели подсчитывать. Нет уж, пусть их не втягивают в такие непривычные дела! Да где это видано — самим отцеживать икру! Правда, рыбаки возмущались наглостью скупщиков, но стоило Гарозе угостить их водкой и копчеными лососевыми плавниками, и все снова успокаивались.

6

У Оскара все еще не были готовы сети, и он помогал Менгелису. Стояли теплые, солнечные дни, полные осенней тишины и прелести. Зимы, казалось,

совсем не будет. Стаи перелетных птиц спускались на отдых в окрестностях, с болот доносилось гоготание диких гусей, а местами еще замечали скворцов.

Случилось как-то раз, что Менгелис не выбрался с утра проверить сети, и они с Оскаром вышли в море только после обеда. Два леща составили весь их улов. Зато сосед их Румбайнис отправил в тот день три калы прекрасной сырти. Об этом говорил весь поселок.

— Разное бывает счастье, — рассуждали рыбаки. — Ведь вот и сети рядом поставили, а у одного — три калы, у другого — ничего. Этому Румбайнису всегда прямо как с неба валится.

— Возможно, что мы слишком далеко выставили свои порядки, — сказал Оскар, — а сырть прошла ближе к берегу.

— Могло быть и так, — согласился Менгелис.

На следующий вечер они выставили сети ближе к берегу, но утром начала жеребиться кобыла, и им нельзя было отлучиться из дому. К обеду кобыла ожеребилась, и вскоре после этого Менгелис с Оскаром вышли в море. На этот раз сети оказались вовсе пустыми. И опять рыбаки сказали, что Румбайнис отправил на рынок целую бадью рыбы. Везет человеку — и ничего тут не скажешь!

Менгелис даже плюнул с досады:

— Видно, мы разучились ловить сырть. Никак не пойму, что за причина. Не к чему больше и сети ставить, попусту не стоит трудиться.

— Попытаемся еще раз, — сказал Оскар, — только пораньше надо будет проверить.

Они поставили мокрые сети на прежнее место и направились домой.

Было два часа ночи, когда Оскар разбудил зятя.

— Могли бы еще часика два соснуть, — ворчал, выходя на двор, Менгелис. — Разве в такой темноте разберешь, какие на поплавках знаки?

Оскар ничего не ответил, взял весла и пошел к берегу. Поселок еще спал.

— Вздремни пока, если тебя клонит ко сну, — сказал он зятю. — Мы еще подождем выходить в море.

— Тогда и не стоило так рано вылезать из дому, — ворчал Менгелис.

Оскар улыбнулся:

— Стоило или не стоило — это мы увидим позже.

Менгелис свернулся на корме лодки, прикрывшись непромокаемой курткой. Оскар присел на сосновый пень, выброшенный на берег недавней бурей.

Прошло полчаса или немного больше. На берегу, в нескольких сотнях шагов от их лодки, засветился фонарь, и несколько минут спустя послышался плеск весел.

Оскар тотчас разбудил Менгелиса и столкнул лодку в воду.

— Тише только, не разговаривай, — прошептал он.

При свете звезд они с трудом различали впереди черный движущийся предмет, вслед за которым неслышно скользила их лодка. Оскар, не сказав об этом зятю, обмотал весла тряпками, и они бесшумно опускались в воду. Через некоторое время передняя лодка остановилась, перестал грести и Оскар. Они подождали, когда ранние рыбаки, отыскав поплавки, начали выбирать полотно. Тогда Оскар, усмехнувшись, спросил зятя:

— Понял теперь?

— Перебирают наши сети! — прошептал пораженный Менгелис.