Сын предателя
Шрифт:
А мадам засела в просторный кабинет своего бывшего визави. У коммунистов всё было государственным. Вплоть до кальсон. Гарантией всех благ был партийный билет в виде красной книжечки.
Николаю Фёдоровичу в Партию вступить не захотелось. Он ещё работая в заводе, прятался от Парторга отдела и цеха в туалете. В том же заводе его буквально заставили писать хорошие стихи.
Плохие браковали сразу. Хорошие стихи почему-то не получались. Николай Фёдорович сразу понял, что из него не получится ни советский писатель, ни советский поэт. Он писал стихи и прятал их от народа в ящик комода.
Пока Николай
о которых никто не знает, что он может ходить по улице, ни с кем не раскланиваясь, как Иван Андреевич Крылов, ни с кем не назначая дуэли, как Александр Сергеевич Пушкин!
Да плевать ему на славу!
Однако пенсия приползла ему на колени как-то незаметно светлосерой кошкой, уселась прочно всей рублёвой тяжестью. И обнаружил Николай Фёдорович, что и бежать утром с метлой никуда не надо, и сидеть у компьютера можно часами.
О, этот голод! И ели-то до отвала не деликатесы, всё на ту же картошку налегали да на овсяную кашу. Но чёрный, пахучий хлеб был много лучше лагерного.
Надя ухитрилась с помощью вохровца, с которым была в тесной дружбе до освобождения, получить закуток в бараке, который освободился после сокращения количества зэков. С трудом насобирали они с Фёдором доски, отгородили квадрат, в котором поместились кровать, стол и два табурета. Небольшой шкаф без замка с широкой щелью служил Наде хранилищем немудрёных нарядов.
У Фёдора всё та же телогрейка да ватные брюки продолжали греть зябнувшее тело. Надя приносила из кухни крупу, полбуханки хлеба, который они теперь поджаривали на сковородке, доводя его до лучшей привлекательности. Фёдор брал деньги за отремонтированную обувь с вольных и получал скромную зарплату за ремонт арестантских ботинок, валенок и сапог.
Накопив небольшую сумму, собрались они на родину Нади в надежде на более приличную жизнь.
Но тут получилась загвоздка с получением документов. В паспортный отдел надо было ехать Наде по месту жительства, а Фёдору - в Ижевск. Со справками из лагеря по всей России кататься милиция вряд ли долго бы позволила. Да и город Ижевск для Фёдора казался чем-то чужим для слуха. Такие расстояния с разлукой были непосильным испытанием.
В общем, получили они у начальства лагеря справки, заменяющие серьёзный документ, на том и успокоились. Скоро Надя родила мальчика. Такой же черноволосый, похожий как две капли воды на Фёдора, радовал его своим лепетом и весёлым смехом. Тепла в бараке не хватало от железной печки, которую им сварили зэки. Зима и в хорошем доме утомляет заботами, а в бараке, давно построенном непрофессиональными плотниками, и фундамент свистит, и скрытые щели заткнуть мудрено бывает да и нечем.
Отходов древесины хватало, но за ними охотились вольнонаёмные работники лагеря, так что позаботиться о зиме приходилось уже с мая.
глава 58
Несмотря на отказ Прасковьи Лубиной признать Фёдора своим мужем, он получил справку, которая подтверждала его исконную фамилию и возвращала имя родного отца. Родину этот факт ему не вернул, тем более, что отец
Надо было как можно громче отрекаться от такого замаранного брата. Сам же Фёдор, не имея даже малюсенькой фотокарточки, напомнившей бы ему что-нибудь о жизни до войны, так и остался потерянным для тех, кто смог бы как-то помочь ему вспомнить свою прежнюю жизнь.
Где-то жила дочь Нади, о которой она тосковала до рождения сына. Фёдор, непонятно почему для него, настоял назвать сына Петей.
Сын сгладил тоску матери по дочери, сделал её не такой болезненной. Искать в те годы по Детским Домам, находясь в заключении, было просто бесполезно. Отсидевшим большие сроки милиция не стремилась помогать в поисках, а на государственном уровне поиски не были организованы.
Сын Петя рос, с рождения рассматривая колючую проволоку как ёлку или одуванчик. Околюченный пейзаж был так же обычен для Пети, как для городского мальчика замок в двери, который надо обязательно закрывать, чтобы чужой дядя не вошёл и не сделал ему больно.
В этом глухом Архангельском крае, в сорока километрах от Котласа, колючая проволока была крепче любого замка, а охранник на вышке был ключом, открывающим или закрывающим эту колючую проволоку.
Скучное детство компенсировалось поисками ягод, грибов, ловлей рыбы в речушке примитивной удочкой. Весь тот шум где-то в Московских кабинетах, залах дворцов во время заседаний, робких признаний вчерашних ошибок руководства долетал в этот медвежий край лёгким ветерком.
Начальник лагеря как-то старался смягчить переход к новому отношению Правительства в сторону послаблений, которые были оценены зэками и с горечью, и с обидой за ошибочно проведённые годы в лагере и, в то же время, потерянные.
Радости было мало. Охранники, привыкшие к безнаказанности, не понесли ни наказания, ни увольнения. Остались передачи продуктов и денег, в которых продолжался отбор того, что "не положено", в чьи-то руки. Лучшие места в трудовых профессиях покупались.
Правда, теперь ужесточалось положение воров, которые пришли на смену осуждённых по пятьдесят восьмой статье. Но и пятьдесят восьмая статья осталась существовать ещё долго.
В судах продолжали заседать прокуроры, руки которых были по локоть в крови, судьи, управляемые телефонным звонком сверху.
Фёдор был в числе тех, кому был рад лагерь. И начальник лагеря был рад удерживать нужного работника бесконечно. И Надя была счастлива, что Фёдор потерял память и не сбежит от неё туда, где, наверно, были жена и дети. Ей и самой уже не хотелось менять устоявшийся, устроившийся быт. Охранник, защищавший её от чрезмерных тягот в период срока, перебрался в другой участок службы, и ничто не напоминало о её приспособленческих ухищрениях.
Да ведь и к Фёдору за "доброту" Нади относились намного лучше. Сапожник Фёдор значительно окреп, поправился и туфли стал делать на загляденье кому следует. В столовой для заключённых уже не варили свёкольную ботву, всё старались класть в чан перловку да овсянку. Суп, правда, не всегда удобрялся маслом, но соли положить не забывали. Кости давали приличный навар.