Сын предателя
Шрифт:
Правда, была одна заковыка: с преподавателем Николай Фёдорович был тесно знаком, даже переписывался и знал, что преподаватель решил остаться навсегда в Ялте, которая специалистами такого профиля разбрасываться не намерена.
Дополнительно к этому ГОРОНО запретило большим циркуляром принимать на работу в школы преподавателей, больных туберкулёзом. Когда Николай Фёдорович с гордым видом подал заявлением об уходе в конце четверти, ему стали осторожно объяснять, что вообще-то дирекция школы не против, чтобы он остался и продолжил свою деятельность, что старшие товарищи помогут ему освоить эту сложную, педагогическую
Однако Николай Фёдорович, не желая иметь приставленное отчество и работать в показательной школе, схватив трудовую книжку с вожделённой записью о труде в школе, помчался в институт.
Директор Института встретил зарвавшегося свободного художника поедающим, мрачным взглядом, подобно кролика, строго сказал:
-Только после года работы в школе и ни днём раньше!
В ГОРОНО его встретили ехидными улыбками. Его внешность сразу вызывала эти улыбки. В ГОРОНО была скучная работа, поэтому пошутить было всегда приятно, что-то сродни, выпить чашку чая.
-У нас есть школа номер двадцать один. Там только восемь часов. Никто не берётся.
Но Николай, уже нашедший одно "тёплое место" с тремя выходными днями, согласился охотно.
Теперь все силы его стали уходить на режиссуру. Нужно было ухитриться проработать с понедельника по четверг в Доме Народного Творчества Методистом, и не опоздать в пятницу и субботу на занятия в школу. Начались поездки по Удмуртии, встречи с самодеятельными художниками, директорами клубов, дворцов и руководителями ИЗОстудий.
В пятницу он шёл из школы тихим шагом, но в субботу уже просто еле передвигал ноги. Соседи, случайно встретив его, качали головами и сочувственно говорили Прасковье:
-Твой-то сын из школы опять пришёл бледный! Уж не болен ли чем?
Мать смотрела на сына скорбно, просила полежать и говорила одно и то же:
-И денег не видно, и здоровье не прибавляется!
Богатство или хотя бы достаток плыли мимо их дома. Не было телевизора, магнитолы, приличной мебели. Даже одежда Николая, уставшего обшивать себя из-за напряжённой работы, выглядела чересчур скромной. Он продолжал по инерции рисовать, но одиночество, окружавшее его при оценке своего творчества, не продвигало мастерство вперёд. Многое он начинал и не заканчивал. Попытки влиться в коллектив профссиональных художников наталкивались на сопротивление, которое было необъяснимым.
Лучом света стало возвращение Каргашина из Ершовки через год. Весёлый, жизнерадостный друг по институту вдохнул в серую жизнь Николая свежую струю. Вся работа вдруг стала казаться весёлой шуткой. Курьёзы в компании Каргашина превращались в смешные истории, обмываемые рюмками водки под поцелуи нетребовательных девиц.
Советская власть породила полное презрение к богатству. Поэтому можно было купить бутылку водки, немного закуски, и можно было продолжать праздник!
Однако праздники прекратились в связи с уходом Каргашина в Армию. Вообще, Каргашина жизнь таскала за красивые кудри на голове в разные стороны без всякого ущерба его весёлому нраву. Отдых от праздников продолжался всего четыре месяца. Каргашин, как снег на голову, свалился на Николая вместе с его неподражаемым хохотом. Несмотря на солидность и пышущее здоровьем тело, Каргашин был списан по причине оторвавшейся ключицы.
Ключицу укрепили
Похожий на Ноздрёва из "Мёртвых душ" Гоголя, Каргашин возобновил с новой силой развращение скромного Николая, добившись немалых успехов на этом поприще. Но и это продолжалось относительно недолго. После того, как дочь полковника заявила папе, что этот красавец её изнасиловал, Каргашину светило весьма серьёзное судебное разбирательство.
Учитывая заслуги отца-инвалида Отечественной войны, Каргашина решили спрятать аж на острове Сахалин. Туда он и отправился в свой последний маршрут, где и был погублен ровно через год в не сложном семейном конфликте.
глава 44
Мало кто думал о благе соседа. Каждый жил в своём мирке воспоминаний о прошлой жизни, которая казалась и нереальной, и помогала вставать, надеясь снова дожить до той жизни. Сил вставать без такой надежды просто не было. И не было сил, если перед глазами не рисовались прекрасные туфельки. Ковырять шилом неподдающуюся ослабленным мускулам подошву башмаков было невыносимо тяжело. Красота этой обуви оценивалась узниками концлагеря непромокаемыми свойствами и отсутствием натирющих мозоли внутренних дефектов.
Фёдор имел сухую фигуру, из которой кости вылазили с повышенным старанием. Он подсчитывал дни, которые находился в довольно благополучном бараке, чтобы до воскресения выполнить норму, которую им всем устанавливал капо. Память частично вернулась к нему, когда он обрёл слух. Он вспомнил, как зовут ту девушку, что привела его в погреб, вспомнил своё имя и даже фамилию - Любин Фёдор. Со временем всплыло в памяти отчество - Игнатьевич.
Но это было всё, что сохранилось в его мозгу после контузии, о которой он тоже не догадывался. Единственно, что осталось для него в целости, это профессиональные навыки, которые проявились сразу, как только переводчик произнёс фразу - "кто есть - сапожник?"
Кормили в концлагере не жирно, скорее скудно, но в общих бараках заключённые мёрли сотнями, выполняя явно изнурительные, тяжёлые работы. Запах горелого мяса, доносившийся через открываемую дверь со стороны крематория, вызывал тошноту, и в то же время подстёгивал. Организм находил какие-то скрытые резервы, утончая и без того тонкие жилы.
Шило лениво, но настойчиво находило лаз в китовой коже, чтобы в следующую минуту крючок цеплял дратву, и дорожка петель постепенно окружала ботинок по кругу.
Надежда на спасение давно уже была забыта Фёдором, жизнь продолжалась в каком-то тумане. Совершенно незнакомая местность и разноязычные сапожники, окружавшие его, усиливали изоляцию от мира. После контузии или после пыток голова часто болела, и тогда видения плыли в ночной мгле в болезненном воображении. Часто мелькало лицо Нади, отчего постепенно он проникся беспокойством о ней.
О доме где-то там в России, о Прасковье и сыне всё было начисто стёрто из памяти. Эти видения были как будто отпущены в малом количестве - лицо Нади, погреб, пугавший его по ночам, и лес, в котором он проваливался опять же в этот погреб. Бороться с немцами методом плохого пошива башмаков было так же глупо, как и шить меньше. Башмаки были нужны таким же несчастным, как и он сам. Да он и не догадывался бороться каким-нибудь способом.