Сын погибели
Шрифт:
Никотея поглядела ему вслед, вздохнула, утерла губы уголком платка и хлопнула в ладони, призывая служанку:
— Зови графа Квинталамонте.
Фульк Анжуйский сомкнул руки за спиной королевы и нежно притянул ее к себе. Та не сопротивлялась, Фульк ощущал легкую дрожь в ее теле, но не мог понять — страх ли это или скрываемое возбуждение.
— Не надо, милый, не надо, — шептала Матильда, не делая попыток вырваться, — нас могут увидеть.
С неуемной страстью юности Фульк продолжал осыпать поцелуями ее лицо, стараясь заглушить этот слабый протест.
— Ну
Слова увещевания мало что значили для анжуйца — за мгновение счастья он готов был самолично перебить всех имеющихся в замке слуг вкупе со сторожей.
— Я люблю тебя, моя королева, — шептал он. — Люблю больше жизни!
— Остановись, — Матильда уперла ладони в грудь юноши, — сюда идут.
Фульк прислушался: из коридора и впрямь доносились голоса и тяжелые шаги множества ног. Пока шаги были довольно далеко, но коридор не имел иных дверей, кроме этой.
— Тебе следует спрятаться, — скороговоркой произнесла королева.
Фульк огляделся — личные покои Матильды не располагали к игре в прятки. Все здесь было более чем скромно, казалось, будто находишься не в апартаментах повелительницы Британии, а на провинциальном постоялом дворе. Единственным местом, пригодным для укрытия, была крошечная молельня, примыкавшая к покоям государыни.
Граф Анжуйский в три шага оказался в святилище, моля Всевышнего не судить его чересчур жестоко.
Звуки из коридора доносились все ближе. Вдруг звон шпор и топот стих, и в комнату вошел осанистый старец с жезлом — мажордом, хорошо помнивший еще неистового отца доброй королевы Матильды.
— Моя госпожа, — поклонившись, объявил он, — бароны Нормандии пришли сюда, дабы изъявить вам покорность и призвать к оружию.
Королева подошла к высокому стулу, повернутому лицом к молельне, и величественно опустилась на сиденье:
— Зови.
Делегация нормандской знати ввалилась в королевские покои, едва мажордом открыл двери, собираясь огласить волю Матильды.
Увидев суровую женщину на троне, они поспешили склониться, ожидая дозволения молвить слово.
— Я приветствую вас, — начала она. — Что привело столь доблестных воинов так далеко от родных земель?
— Моя королева, — старший из баронов поднял глаза на Матильду, — мы пришли к тебе — внучке великого Гийома Завоевателя, ибо признавали, признаем и впредь намерены признавать в тебе законную повелительницу Нормандских земель.
— Неужели меня обманули? Неужели бароны и рыцари Нормандии не присягали королю Людовику как своему законному сюзерену?
— Любая клятва, вырванная из горла силою оружия, не почитается данной — это ведомо каждому. И я, и все, кто остался верен роду герцогов Нормандских, будем рады воздеть алое знамя с леопардами вместо лазурного с лилиями. Приди же в земли предков твоих, помоги нам вывести французский дух из нормандской земли, владей нами по праву и закону! Владей нами по Божьей воле, ибо соизволение небес, пришедшее на землю через уста пресветлого Бернара из Клерво, указало на тебя, как на агнца в очах Господних.
— Агнца было велено принести в жертву вместо человека, — напомнила Матильда. — Я не желаю служить искупительной жертвой.
— О
Матильда невольно усмехнулась при упоминании о чистоте пред Богом.
— Ваши слова лестны для меня. — Она встала, обращаясь ко всем баронам. — Я не могу сегодня ничего обещать. Как известно вам, войско нынче в руках моего нареченного, короля Гарольда. Но я буду ходатайствовать перед ним, чтобы родовые земли Нормандского дома были возвращены туда, откуда их столь дерзко исторгли.
Шум одобрения был ей ответом.
— Теперь ступайте. — Матильда взмахнула рукой, жестом отпуская посольство. — А ты, — повернулась она к мажордому, — позаботься о том, чтоб моих людей разместили наилучшим образом.
Вельможа поклонился и распахнул дверь, давая знак баронам следовать за ним.
— Ну, слава богу, наконец-то они ушли! — Матильда бросилась к ажурным дверям молельни.
Фульк Анжуйский вышел ей навстречу с прямой спиной и таким выражением лица, будто в домовой часовне его поджидали неупокоенные духи Генриха Боклерка, а заодно и самого Вильгельма Завоевателя.
— О господи, какая глупая игра — быть королевой. — Матильда обвила шею юноши.
— Постой, — отстранился Фульк, — но ведь это же война!
— Конечно. Я должна была ее начать, ибо нельзя поощрять злодея, который пытается захватить твои земли — это очевидно. Я рада, что мои бароны столь быстро уразумели, чью руку им следует держать.
— Матильда, любимая! Я готов держать твои руки целую вечность, но ведь это война! Я — вассал короля Франции, и обязан быть там, рядом с ним! Честь рода требует! Ведь доблесть и верность — первейшие добродетели истинного рыцаря. Сердце мое разорвется на части и кровь слезами выльется из глаз. Но я вынужден буду сражаться против тебя, любимая моя!
— Нет, что ты, молчи! — Матильда ладонью закрыла юноше рот. — Ты — мой пленник! Я тебя никуда не отпущу! Во всяком случае, пока не окончится эта глупая война.
— Ты станешь меня удерживать? — прищурился Фульк.
— Конечно. Тише, опять кто-то идет. — Она отпрянула в сторону.
На этот раз шаги были одиночные, но дочь Генриха Боклерка готова была поклясться, что гулкий топот десятков баронских ног ей куда приятнее, нежели этот мерный шаг.
Король Гарольд вошел в апартаменты Матильды, широко распахнув дверь, даже не задумываясь о докладе. Лицо его было сумрачно, и перекатывающиеся на скулах бугры желваков недвусмысленно говорили, что настроение Мономашича ниже среднего.
Кивком головы он приветствовал Матильду, затем, увидев застывшего Фулька, протянул:
— А, Анжу, и ты здесь?
— Граф желает нас покинуть. Он рвется домой. Ему не терпится сложить голову, сражаясь против нас.
— Не терпится? — Мстислав говорил невпопад, точно не вслушиваясь в речь собеседницы. — Что ж, дело хорошее. Пусть складывает. Ты ступай отсель пока, — бросил он Фульку, — потом с тобой потолкуем.
Матильда обмерла. Этот заморский медведь пугал ее своей непредсказуемостью. Она не могла понять, что таится за его словами: равнодушие или же скрытый умысел?