Сын Наполеона
Шрифт:
Едва он вошел в свою комнату, как почувствовал сильную дрожь, зубы его стучали, на лбу выступили капли пота. Тотчас же вызванный врач прописал сильнодействующее средство, однако что-то вроде горячечного бреда охватило герцога. Все, кто был около него, слышали, как он произносит странные слова, называет бульвары и имя женщины. Он обвинил врача в том, что ему дают питье, которое вызывает жар, сжигает его. Хотел встать и, всегда добрый со слугами, начал кричать на них, швыряя пузырьки с лекарствами, которые ему давали. В какой-то момент рявкнул в лицо потрясенному
— Вы все хотите отравить меня!
Болезнь на этот раз была настолько долгой, что были вынуждены объявить о ней при дворе. Заговорили о путешествии в Италию, но после тщательного осмотра больного решили, что перевозить его опасно. С каждым днем жизнь уходила из него. Жить герцогу оставалось несколько недель.
О его состоянии предупредили в Парме Марию-Луизу. Она отправилась в путь и прибыла в Вену в торжественный и трагический час. Принцы императорской семьи должны были присутствовать на последнем причастии. Герцогиня Пармская вошла во дворец в сопровождении французского дворянина с приятными манерами, улыбающегося всем и вся, господина де Бомбеля, преемника Нейперга, который, как поговаривали, вступил в тайный брак с Марией-Луизой. Здесь она увидела архиепископа Мишеля Вагнера в полном облачении перед постелью умирающего сына. Он совершал таинство последнего причастия. Весь двор выстроился как на параде.
Мария-Луиза дождалась конца церемонии, наклонилась над сыном, поцеловала его и спросила, не чувствует ли он себя лучше, получив святое причастие.
— Несомненно, мама, — ответил герцог довольно твердым голосом, — но когда же, когда наступит конец?
Безуспешно попытавшись приподняться, он откинулся на подушки и больше ничего не сказал.
Мария-Луиза провела ночь возле сына. В середине ночи герцог вдруг приподнялся на постели и вскрикнул:
— Я умираю! Умираю!
Дежурный камердинер, барон де Моль, и слуга, которые не покидали больного, схватили его под руки, стараясь удержать, так как он рвался с постели. Герцогиня бросилась к нему:
— Сын мой! Успокойтесь! Ложитесь!
— Нет, нет, мама! — бредил герцог. — Где моя Лизбет? Где Лизбет?
Когда Мария-Луиза наклонилась поцеловать его, умирающий прошептал:
— Прощай!.. Я иду к отцу!
Явился запыхавшийся архиепископ Вагнер. Его предупредили, что приближаются последние мгновения герцога. Он хотел дать ему святое благословение, но смерть опередила его. Герцог Рейхштадтский уже не мог его слышать. Было пять часов восемь минут утра 22 июля 1832 года.
Болезнь или, быть может, яд, так как никто и никогда не проверял любовного напитка, который предложили герцогу, — история сохранила только предположения: отравление, работа тайных агентов, — к великой славе Священного союза и спокойствию Европы сделала свое дело.
Европейские монархии освободились от кошмара, а во дворце Шенбрунн закончились мучения отца и сына. Династия Наполеона была навечно погребена в двух могилах: Шенбруннском склепе и на скале Святой Елены. Смерть уравняла и соединила Франца и Лизбет.
Пока еще не началась агония, герцог Рейхштадтский
Он объявил им, что, по его просьбе, суперинтендант дворца, заполняя появившиеся вакансии, назначил трех новых привратников: Карла Линдера, Альберта Вейса и Фридриха Блюма.
Все трое, получив должность, которая являлась условием для завоевания руки Эльзы, оказались в одинаковом положении. Фридрих Блюм и Карл Линдер оказывали герцогу услуги, Альберт Вейс был настоятельно рекомендован ему графиней Камерата, умолявшей кузена простить ее неучтивость и переодевание и напомнившей ему о его отце.
Как мудрый Соломон, герцог предложил Эльзе самой, по велению сердца, выбрать жениха.
Эльза, поблагодарив герцога, заявила, что не хочет торопиться, и отложила выбор до весны следующего года.
По приказу канцлера Меттерниха, в лавку Мелхиседека нагрянула полиция.
У полицейских был приказ на арест особы по имени Рахиль, живущей у старьевщика. Настоящее имя «Рахили» было Лидия д’Орво. Она оказалась вдовой итальянского маркиза Луперкати. Ворвавшаяся в лавку полиция нашла лишь мертвого старьевщика, по всей видимости, отравленного. Маркиза Луперкати исчезла.
Сэр Уильям Бэтхерст покинул Вену и отбыл в неизвестном направлении. Говорили, что он вернулся в Италию, где примкнул к карбонариям, среди которых быстро приобрел влияние. Бэтхерст все время в переписке с английским министерством, которое отправляет ему субсидии, хотя он и делает вид, что далек от службы британскому правительству.
Андре с Ла Виолетом вернулись во Францию. Юноша спросил у Энни, вспоминает ли маленькая цветочница с лондонских улиц об их прошлых клятвах. Ответ был достаточно ясен, и спустя несколько недель Энни и Андре предстали перед чиновником, ведающим актами гражданского состояния, который объявил их супругами. Люси Элфинстоун очень счастлива и забыла о своем горе, созерцая радостных молодоженов.
Молодая супруга, краснея под вуалью, прильнула к своему мужу и сказала, что тронута прекрасными подарками, которые прислала с верным Ла Виолетом вдова маршала Лефевра. Веселый сверх всякой меры, гордый ролью свидетеля, Ла Виолет объявил громоподобным голосом, что произнесет непревзойденную речь на свадебном обеде.
В конце обеда, проходившего очень оживленно, от Ла Виолета потребовали сдержать свое обещание.
Старый тамбурмажор поднялся. Все взоры обратились к его овеянному солдатской славой лицу. Он приложил руку ко лбу, отдал честь и прогрохотал:
— Друзья мои, да здравствует император!
Затем сел и добавил, обращаясь к соседям:
— Этим сказано все, верно? Передайте-ка мне шамбертен, вино Наполеона. Я пью за здоровье молодых…
Тело герцога Рейхштадтского нашло последнее успокоение в подвалах церкви Капуцинов, месте погребения императоров, куда его отправили с большими почестями.
Через несколько дней после похорон у церкви в задумчивости остановился какой-то молодой человек, явно путешествующий, похоже, иностранец.