Сын героя
Шрифт:
Милка первая заявила, что полковник не в себе. Она зашла в ресторан по нужде, все – от вышибалы до директора – знали про ее цистит. Она не пила ни капли, потому что была на работе: водила по городу туриста-иностранца, выразившего желание ознакомиться со злачными местами города. Про Милку можно было рассказывать в подробностях, потому что ее уже допрашивали в кабинете, а наговорить она успела столько, сколько Вике бы и не приснилось.
– Только иностранцев нам не хватало, – тяжело вздохнул следователь.
Вика уточнил, что
– Он пытался прыгнуть выше головы, – заключил Вика. – Интересно получается, если прыгать выше головы, не так ли?
– Сдается мне, Серов, вы не из тех, кто прыгает, – спросил следователь.
– А вы? – быстро ответил Вика.
Вопрос остался без ответа. В тот вечер Вика проводил Милку до дверей ресторана. Тогда его очень интриговал интурист, который интересовался историей города, он решил раскрутить его на пару сотен за рассказ по краеведению. Он знал несколько мест, где можно было купить поддельных медалей и монет, а знакомый скорняк изготавливал шапки-ушанки и брал недорого. Можно было предложить еще и самогону, но Милка сказала, что иностранец пьет безалкогольные напитки и питается исключительно хот-догами. «Мне только международного скандала не хватало», – отрезала она, когда Вика попросил позволения взглянуть на этого уникума.
– У Милки цистит, – брякнул он следователю.
Из-за сезонного обострения Милка была в тот вечер не в духе.
– Мы остановились на том, что вы принимали Полковника всерьез, – напомнил о себе следователь. – Когда все остальные считали, что он спятил.
– Они заблуждаются, товарищ следователь, – возразил Вика. – Мыслимое ли дело, всю жизнь отдать нашим органам. Полковник был не из тех людей, который все делает без души. Чувства его были обострены, и долго такого напряжения он не мог вынести, да и мало кто сможет.
– Сальков не служил в органах.
– Все-таки вы досье читали? – догадался Вика. – Понимаю, это секрет, служебная тайна. Формально его не было в кадровом списке, но можете ли вы поручиться за другие списки, которые держат под грифом «совершенно секретно»? Мой друг умел скрывать свои чувства, и в этом он был прав. Потому что чувства сложно выразить адекватно, их нельзя понять другому человеку. Важно самому пережить и испытать.
– Внутренние струны? – уточнил следователь, пытаясь выбраться из бреда и для пользы допроса настроиться на ту же волну.
– Вот-вот. И до предела натянутые, вы же понимаете. И если эти струны, до предела натянутые, неожиданно лопнут, что тогда, понимаете? Тогда – смерть.
– Вот мы и подошли к существу дела, Серов …
– Смерть или полная атрофия, понятно? –
Его рука самопроизвольно коснулась стола и взяла черные очки Сорокина. Надев очки, он почувствовал подъем сил и эйфорию.
– Вы знаете, почему Сорокин носит очки? – спросил он. – По ставшей добрым обычаем традиции мафии. Молодой еще, играет в босса. Он у вас в осведомителях?
– Ну что, Серов, будем сдаваться? – участливо спросил следователь.
– Не успеем. Сейчас Сорокин придет. За очками, – безапелляционно сказал Вика.
– Положите очки на место и расскажите про драку, – велел следователь.
Вика попытался собраться с мыслями. Вот он стоит у стойки и в руках у него чистая салфетка – вид элегантный, его не спутаешь с другими завсегдатаями, лишенными индивидуального стиля. Появление таких людей в жизни – большой сюрприз. Но когда люди начинают разделяться на группы, как например, в пивной: тут сразу видно, когда одни против других – начинают пятиться, отодвигаясь друг от друга, и между ними образуется просвет, такие люди, как он, оказываются не у дел, и их выносит в просвет – самое опасное место.
– Кто начал драку? – помог ему следователь.
– Люди с улицы, как их звать не знаю, но видеть где-то я их видел, – вспоминал Вика. – На улице всучивают лохам свое барахло. Там еще и строители были, таджики. Они всю ночь работали на объекте, забивали сваи.
– Мы это знаем. Иван Иваныч примерно так же их охарактеризовал.
Вика кивнул в знак согласия. А вот и красное лицо заводилы – клыкастый рот, огонь в немигающих зрачках. Со стороны улицы что-то жахнуло, так что у всех заложило уши. И хищное что-то, быть может, рука. Взмахнул острым, вспарывая жесть, и сразу – запах консервов. Быстрый рывок – и чешуя на свету, по брюху красная полоса, ножом в глаз. Пьют наше пиво и чистят нашу воблу.
Вику несло: он торопливо говорил, а следователь все на лету расшифровывал.
– Иван Иваныч – это капитан речного катера?
– Основательный человек. Белогвардейской закалки. Очень красивый у него китель. Да вы его, наверное, знаете, по воскресеньям у него на катере с семьей катаетесь.
– Может быть, – поморщился следователь. – Так что там сказал Иван Иваныч?
– Ноги моей больше здесь не будет, если еще раз увижу такое наглое свинство, – поклялся тогда Иван Иваныч, и все собрались уходить.
Полковник, однако, так и не вернулся, и Вике пришлось его вызволять.
– В таком состоянии с ним что угодно могло случиться. Мог на улицу пойти, а там небезопасно, таджики сваи заколачивали, а техника безопасности сами знаете какая.
– То есть вы что-либо в этом роде предполагали, Серов? – спросил следователь.
– Ага. Предчувствие у меня было нехорошее. Только я думал, что будет, как обычно, скандал, но тут Полковник меня обошел, взял да умер.
И тут Вика замолк, пережидая острую боль в сердце.