Сын детей тропы
Шрифт:
Но дети тропы проиграли, понадеявшись на клятву лжеца. А проигравшие всегда виноваты.
И вот, эти люди, которые в пору колосящихся полей радовались бы смерти Свартина, сейчас за это же его и убьют. И Шогол-Ву, восходя на помост, растянул губы в улыбке.
Чёрный Коготь поймал его за плечо жёсткими пальцами в задубелых кожаных перчатках. Толкнул к петле.
— Не передумал? — спросил вполголоса. — Назови имя, и даю слово, уйдёшь без верёвки на шее. Лучники ждут знака.
Шогол-Ву поглядел на стену.
— Решайся! Или умрёшь как ничтожество,
Чёрный Коготь ждал ответа, стиснув зубы, и глаза его делались всё холоднее. А толпа бесновалась и шумела, требуя покончить с выродком не медля.
— Что ж, ты подохнешь, и мерзкая то будет смерть. Не знать тебе покоя, и поделом. А дружки твои поделят вырученное и о тебе если и вспомнят, то чтобы порадоваться, что на их долю больше досталось. Но знаешь, я думаю, в награду они получат совсем не то, что им обещали. Белый камень — не та вещь, за которую заплатят честно.
— Чего тянут? — донеслось из толпы.
— Во-во, до ночи стоять будем?
— В петлю его, в петлю! Охота поглядеть, как пляшет!
— Что ж, — сказал Перст, — будь по-твоему.
Он отошёл к краю помоста и начал:
— Добрые жители Пограничной Заставы! Честные люди! Этой ночью злодеи пробрались в город, и Свартин Большая Рука был вероломно убит.
— И Унгель, трое детей малых осталось! — крикнули из толпы.
— Убийца, проливший кровь Свартина, вот, перед вами. За деяния свои он примет позорную смерть, и те, что были с ним, далеко не уйдут. Все, кто идёт против честных людей, кто сеет зло, будут наказаны. Это обещаю вам я, Клур Чёрный Коготь, Указующий Перст, перед лицом богов.
Он толкнул запятнанного ближе к верёвке, свисающей с перекладины.
— Кровь? Мы не тронули Свартина. Разве он умер не в огне?
— Ещё не поздно дать знак лучникам. Имя!
— Мы не убивали Свартина. Я не убивал!
— Ты поступил хуже, — сказал Чёрный Коготь, набрасывая петлю ему на шею. — Помог украсть камень. Тебе-то что, сдохнешь сейчас, а мне расхлёбывать.
Он взялся за верёвку, готовясь затянуть.
— Ну? Последний раз спрошу. Кто...
Над голосами толпы, слившимися сейчас в один, низкий, предвкушающий и довольный, взлетело визгливое:
— Выродки!.. Ой, люди, выродки здесь!
И почти сразу:
— А-ай! Убили, убили!..
Первые ряды отшатнулись к помосту. Началось волнение и давка, крики зазвучали там и сям. Стражники, подняв цепы, ринулись в гущу толпы.
Чёрный Коготь, выпятив подбородок и всё ещё удерживая руку на плече запятнанного, цепко озирал площадь.
Со стены боком, головой вниз, свалился лучник. Второй крикнул, обернувшись, и захлебнулся кровью. Осел, подняв руки к горлу, цепляясь за древко.
Хлопнуло, будто развернули полотнище, и откуда-то сзади на помост упала нептица. Проехала, скребя когтями дерево, оставляя борозды. Пошла на Перста, шипя, расставив крылья. Стрела ударила, срезав конец пера.
— Не
Он отступил, уходя от удара клюва, и крикнул в толпу:
— Улле!.. Лучники, двое!.. У стены, слышишь?..
— Понял!.. — донеслось в ответ.
— Уходи, Хвитт, — велел запятнанный. — Уходи! Лети прочь!
Нептица не послушала. Стояла, раздувшись, защищая его от толпы, от всего города. Но толпе и дела не было: люди бежали в страхе. Раздавались крики, резал уши визг.
Шогол-Ву извернулся и выскользнул из петли.
Он поглядел на Перста. Тот застыл, злой и белый, мог и убить, но отчего-то не стал. И ждать, пока он передумает, запятнанный не собирался.
Он закинул руки на шею зверя. Связанные — даже лучше, крепче будет держаться. Перебросил ногу.
Нептица прыгнула, наступая на голову стражника, торопящегося к помосту. Оттолкнулась, хлопнула крыльями. Под крики и оханье пробежала по головам, как по качающемуся мосту, ударила по воздуху раз, другой и сумела перелететь на крышу. Не останавливаясь, поскакала, рванулась всем телом, хрипя — и вцепилась когтями в стену, замолотила крыльями.
Шогол-Ву подался вперёд, перенося вес, и зверю удалось не сорваться. Растерянные стражи с луками глядели издалека, любой из них поразил бы цель без труда, но они замерли, повинуясь приказу, с которым — по лицам видно — не были согласны.
Нептица вскарабкалась на стену, расставила крылья — и прыгнула вперёд, в свободу.
Шогол-Ву оглянулся, как сумел, но никого не заметил.
Только сейчас, когда вернулась надежда, он почувствовал, как же холодно. Белый холм будто обледенел, и ветер кусал за лицо и плечи острыми зубами. Даже перья нептицы, казалось, сделаны из снега и нет под ними живого тепла.
И больно, как же больно, когда не нужно притворяться, стоять, подняв голову. Когда некому увидеть и услышать.
— Э-ей! — раздалось за спиной.
Кто-то скакал, понукая рогача. Должно быть, нагонял.
Не было сил торопить нептицу, да она и так бежала, как могла. Связанные руки сдавливали ей шею, она хрипло дышала, но несла запятнанного прочь от города, не думая останавливаться.
Вылетела на дорогу. Лапы твёрдо падали на подмёрзшую землю. Позади вразнобой стучали копыта. Рогач не один.
Мешала река. Шогол-Ву привык уходить к ней мыслями, когда это могло быть спасением. Но не сейчас. Сейчас — некстати, но она брала верх.
Уши заливала вода. Глухой шум мешал слышать. Белый речной туман стелился пеленой.
На дороге темнело что-то. Шогол-Ву тряхнул головой, приглядываясь: повозка. И человек рядом, глаза испуганно раскрыты, ладони прижаты к щекам. У ног тело. Стражник... Его убили, не заботясь о том, чтобы спрятать.
Нептица пронеслась мимо, и открытая повозка с грузом, и растерянный мужик, и страж, упавший с рогача неловко, так и застывший в нелепой позе — всё осталось позади.