Сын цирка
Шрифт:
Это оказался тот самый попрошайка, что встретился доктору прошлым утром, тот самый, который стоял на голове на пляже Чоупатти и спал на песке. Вид раздавленной слоном ноги снова разбередил его душу, поскольку противоречил его представлениям о стандартах ортопедии. Мартин увидел темные гнойные выделения в уголках глаз попрошайки. Казалось, больной ребенок уже схватился за распятие. Иезуит лишь на секунду отвел глаза от мальчика, чтобы посмотреть на небо, однако этого было
Как представлял себе Дарувалла, этот грязный трюк обычно исполнялся следующим образом: пока одной рукой человек указывал на несуществующую в небе птицу, другой этот маленький негодяй хватал прохожего за туфли или за брюки и оставлял на них кусочек «птичьего дерьма». Это вещество напоминало беловатую замазку и годился для него любой пузырек с небольшим отверстием, через которое и попадала на клиента жидкость типа свернувшегося молока или взболтанного на воде теста. Впечатление было такое, что на обувь или на брюки налипло настоящее птичье дерьмо. Когда вы опускали глаза с неба, так и не увидев птицу, на вас уже красовались ее испражнения, а сопливый маленький попрошайка вытирал их с помощью куска материи. Приходилось давать ему за это одну-две рупии — все это понимали.
Но только не Мартин Миллс. Он не понял, что от него ждут денег. Он посмотрел на небо без всякого указания мальчика, а попрошайка воспользовался случаем и вылил жидкость на черную туфлю миссионера.
Калека действовал так проворно и так ловко спрятал пузырек под рубашку, что доктор Дарувалла ничего не заметил, кроме движения рук к рубашке. Мартин поверил, что птица бесцеремонно опорожнила кишечник на его ботинок и что трагически изуродованный мальчик вытирает это дерьмо нижней частью своих штанов. Для миссионера этот ребенок-калека предстал посланцем неба.
С этими мыслями иезуит прямо на аллее опустился на колени. Такая реакция изумила нищего, протянувшего руку за подаянием. Мальчишку испугали объятия миссионера.
— О Боже, благодарю тебя! — закричал будущий священник, а калека обратил свой взгляд к доктору в надежде на помощь. — Этот день для тебя счастливый, — сообщил иезуит растерявшемуся нищему. — Этот человек — доктор. Он может вылечить твою ногу.
— Я не могу вылечить его ногу! Не говорите ему такие вещи! — воскликнул Дарувалла.
— Но, разумеется, вы можете сделать так, чтобы нога выглядела намного лучше, чем сейчас! — ответил Мартин.
Калека скорчился, как загнанный в угол зверек, глаза его тревожно бегали с доктора на миссионера.
— Я уже размышлял над этой проблемой и уверен, что не смогу восстановить подвижность суставов. Неужели вы думаете, что этого мальчишку беспокоит, как выглядит его нога? Он так и останется хромым! — сказал Фарук в свое оправдание.
— Тебе хочется, чтобы нога выглядела получше? Может быть, ты желаешь, чтобы она меньше напоминала клюку
Произнося эти слова, миссионер положил руку на то место ноги, где срослись лодыжка и ступня. Попрошайка неуклюже поставил ногу на пятку. При ближайшем рассмотрении доктор смог подтвердить возникшую у него догадку о том, что здесь нужно пилить кость. Вероятность успеха минимальна, а риск очень велик.
— Primum non nocere. Я полагаю, вы знаете латинский язык, — сказал Фарук.
— Прежде всего не навреди, — перевел иезуит.
— На него наступил слон, — объяснил Дарувалла.
Затем Фарук вспомнил то, что ему говорил калека.
— Ты не можешь исправить то, что сделал слон, — повторил он слова мальчишки.
Тот осторожно кивнул.
— У тебя есть мать или отец? — спросил иезуит. Мальчик снова утвердительно кивнул головой.
— Кто-нибудь присматривает за тобой? — продолжал Мартин.
Снова кивок.
Дарувалла не знал, насколько хорошо мальчик понимает английскую речь, однако он помнил, что понимал нищий намного больше, чем показывал окружающим. Паренек казался очень смышленым.
— На пляже Чоупатти таких, как он, целая банда. Они попрошайничают и сдают выручку в общую кассу, — сказал доктор.
Мартин Миллс не слушал его, пристально уставившись в больные глаза калеки и забыв «скромно опускать очи», как это принято у иезуитов. Он словно гипнотизировал мальчишку, доктор это видел.
— Кто-то же присматривает за тобой? — сказал миссионер мальчику, который медленно кивнул головой. — У тебя есть какая-нибудь другая одежда, кроме этой? — допытывался иезуит.
— Нет никакой другой одежды, — сразу же ответил мальчик. Для своего возраста он выглядел маленьким, но уличная жизнь закалила его. На вид нищему можно было дать лет восемь-десять.
— Когда ты ел в последний раз? Когда у тебя было много еды?
— Очень давно, — ответил калека, которому, может быть, уже исполнилось двенадцать лет.
— Вы не сделаете этого. В Бомбее много таких мальчишек, они не поместятся в миссии Святого Игнатия. Они не поместятся даже в здании колледжа, в храме или за оградой миссии. Им не хватит ни школьного двора, ни стоянки автомашин! Везде слишком много таких мальчишек! Вы не можете начинать первый день в Бомбее с усыновления беспризорников! — заволновался Фарук.
— Не всех беспризорников, а только этого паренька. Святой Игнатий сказал, что пожертвует жизнью, если сможет на одну ночь предотвратить грех хотя бы единственной проститутки, — ответил миссионер.
— О да, понятно. Как я вижу, вы уже попробовали сделать это, — не сдавался Дарувалла.
— На самом деле это очень просто. Я хотел купить одежду, а теперь куплю ровно наполовину меньше того, чем требуется. Остальное — ему. Думаю, поем что-нибудь сегодня попозже, и в два раза меньше обычного… — Миллс был невозмутим.