Сын человеческий
Шрифт:
По возвращении из эмиграции Эриба Кампоса Серверы вокруг него образовался литературный кружок под названием «Выа райтых» («Гнездо веселья»). В творческое объединение, окончательно сложившееся в 1943 году, входили Роа Бастос, Уго Родригес Алькала (р. 1919), поэты Хуан Эсекиэль Гонсалес Альсина (р. 1918), Оскар Феррейро (р. 1922) и самый молодой из них Эльвио Ромеро (р. 1926). В эти годы Роа Бастос увлекался сочинением экспериментальных, понятных лишь друзьям «герметичных» стихов и поэм, перемалывая жестокую парагвайскую действительность на «мельнице своих снов», как писал он в одном из стихотворений. В стране безраздельно господствовала реакция, все демократические организации и политические партии были запрещены. Литературная деятельность служила как бы отдушиной. И те, кто не смог найти дорогу к подпольной борьбе с профашистской диктатурой, отталкиваясь от неприглядной жизни, творили жизнь идеальную в стихах, драмах, в музыке и живописи. К этому времени относятся и первые опыты Роа Бастоса в прозе. Его роман «Фульхенсио Миранда» был
Лекции по английской литературе, с которыми Роа Бастос выступал по радио, зарабатывая себе на хлеб, неожиданно открыли ему дорогу в Европу: он получил официальное приглашение посетить Англию, а затем и Францию. В качестве журналиста Роа Бастос побывал также в Германии, Швеции и Экваториальной Африке.
Парагвайцы с интересом читали путевые очерки писателя, которые регулярно появлялись на страницах газеты «Эль Пайс». Они бичевали гитлеровский «новый порядок», показывали разруху, в которую этот «порядок» вверг народы Европы. Дело в том, что многие высокопоставленные гитлеровцы, спасая свою шкуру, укрылись после войны в Парагвае. Статьи и очерки Роа Бастоса, посвященные разоблачению гитлеризма, рикошетом наносили удары по антинародному режиму в Парагвае. Той же цели служил роман «Избиение младенцев» (опять не нашедший издателя) и поставленная в 1946 году в Асунсьоне пьеса о гитлеровской Германии. Так молодой писатель вносит посильный вклад в демократическое движение, которое развернулось в Парагвае под влиянием победы Советской Армии и ее союзников над фашизмом. Но в январе 1947 года, воспользовавшись обстановкой «холодной войны», парагвайская реакция нанесла серьезный удар по демократическому движению. Во вспыхнувшей затем, гражданской войне реакционерам удалось увлечь за собой большинство крестьянства, нанести тяжелое поражение демократическим силам, в том числе — компартии, и полностью восстановить режим профашистской диктатуры.
Голод, нищета и террор заставили выехать за границу более полумиллиона парагвайцев (все население страны не превышает двух миллионов человек). Очутившись в эмиграции, Аугусто Роа Бастос мучительно искал ответа на вопрос о том, почему же демократические силы потерпели поражение, почему значительная часть крестьян пошла за фашистами. Во время погромов в Асунсьоне и на пепелище разоренной Гитлером Европы Роа Бастос постиг истину, что противопоставление башмаков книгам было выгодно монополиям, латифундистам, высшей военной и гражданской бюрократии. Но все ли сделали мы, люди книжного цеха, чтобы открыть глаза оболваненному народу? — спрашивал себя поэт. Нет ли и нашей доли ответственности в том, что трудящиеся, выбирая башмаки, отвергают книги? Драма парагвайского народа и парагвайской интеллигенции становится предметом размышлений писателя-эмигранта. Ему кажется теперь, что лирика, особенно излюбленная им лирическая поэзия, якобы не литература, раз ее не читает большинство народа. Но разве могут читать стихи неграмотные, которые составляют треть взрослого населения Парагвая, или малограмотные, составляющие половину жителей страны старше пятнадцати лет? Разве можно ликвидировать разрыв между образованной прослойкой и массой неграмотных, не уничтожив предварительно социальную и политическую основу нищеты и варварства?
Роа Бастос отрекается от лирической поэзии и с головой уходит в прозу. В прозу обличительную, гневную, зовущую к оружию, адресованную всем, всем — самому широкому парагвайскому читателю. Он идет путем, который проложил Рафаэль Баррет.
Социальный заказ властно диктует писателю выбор изобразительных средств. Отсюда — обилие библейских образов, образов, взятых из народных преданий и верований. Парагвайские крестьяне — католики. В то же время они сберегли суеверия и легенды, унаследованные от индейцев-гуарани. Они слепо верят слову католической церкви и свято хранят в памяти эпизоды национальной истории. Роа Бастос обращается к истории. Он находит в прошлом Парагвая такие моменты, когда движение крестьян против угнетателей облекалось в религиозную оболочку. И в своей первой книге, написанной в изгнании и озаглавленной «Гром среди ветвей» (издана в Аргентине в 1953 году), Роа Бастос выводит образ старого епископа, епископа бедняков, который отказывается служить очередному диктатору и за это лишается епископского сана. Старик священник говорит крестьянам: «Наверное, я ошибся. Наверное, вместо любви я должен был учить вас ненависти, учить, как отвечать насилием на насилие. Сам Христос сегодня взялся бы за оружие!» Тринадцать лет спустя примерно в тех же выражениях обратился к крестьянам через свою газету колумбийский священник Камило Торрес, лишенный за это сана и впоследствии погибший в схватке партизан с правительственными войсками. Теми же словами встретил своих прихожан бразильский священник Лаже, которого военная диктатура бросила в тюрьму, а затем выслала из страны. Так художественный вымысел обернулся реальной действительностью.
Центральное место в книге занимает рассказ о забастовке и восстании рабочих с плантаций против североамериканского капиталиста-изувера Гарри Вея. В качестве главного героя Роа Бастос вывел рабочего Солано Рохаса, организатора стачечного комитета и руководителя восстания, на помощь которому пришли крестьяне —
Книга Роа Бастоса вызвала упреки со стороны кое-кого из бывших друзей писателя, которые испугались ее народности, боевитости, революционного романтизма. К ней поспешили приклеить этикетку «завербованной литературы».
Но, сознавая свою ответственность перед народом, Бастос не свернул с выстраданного пути. В 1959 году в Аргентине увидел свет роман «Сын человеческий». Небольшой тираж мгновенно разошелся. Год спустя появилось второе издание. Затем роман переиздали на Кубе. Он был переведен на английский, португальский и чешский языки. По авторскому сценарию был снят фильм «Ы-ухей» («Жажда»), в основу которого положены главы из этой книги, посвященные войне в Чако. Музыку к фильму написал Асунсьон Флорес.
В 1960–1962 годах роман «Сын человеческий» был отмечен тремя литературными премиями в Аргентине, США и Италии как выдающееся произведение современной литературы Латинской Америки. Фильм «Жажда» был премирован в Аргентине и в Испании.
В одной из своих статей Роа Бастос назвал Парагвай загадочной страной, завороженной мифами. Христианские и языческие легенды пронизывают всю ткань романа «Сын человеческий». Эти легенды и образы входят в повседневный быт парагвайца, во многом определяют его поведение и поступки, вкусы и привязанности. Реалистический роман, претендующий на отображение жизни народа, не может не передать и эту сторону его миросозерцания. Более того, доступность романа в немалой степени зависит от того, насколько автору удается говорить с народом на языке привычных ему образов, понятий, словосочетаний. Мифологический строй романа, аналогии с Евангелием и древними преданиями гуарани — неотъемлемая часть реалистического метода автора, диктуемая сегодняшней парагвайской действительностью. Те критики, которые упрекают Роа Бастоса в подражании крупнейшему мастеру современной литературы гватемальцу Мигелю Анхелю Астуриасу (ему Роа посвятил книгу «Гром среди ветвей»), забывают, что сходные социальные условия и этнический состав населения порождают известное сходство также и в литературе этих стран.
Мифологические образы и сцены у Роа Бастоса обязательно получают авторское, рациональное истолкование. За ними стоят реальные прототипы парагвайской истории. Проза Роа Бастоса— это реализм, усвоивший современную литературную технику. Это — реализм, вызванный к жизни подъемом освободительного движения в преимущественно крестьянской, католической стране, говорящей на индейском языке и сохранившей нерастраченные сокровища фольклора.
Естественно, что писатель опирается на достижения своих предшественников по художественному освоению фольклора гуарани, прежде всего — на богатейшее литературное наследие уругвайского писателя Орасио Кироги. Правда, в центре внимания последнего стоял конфликт человека с буйной, тропической природой. У Роа Бастоса стихийные силы имеют служебную функцию, помогая глубже раскрыть столкновения между людьми, как, например, в сценах каторжного труда рабочих на плантациях парагвайского чая. Роа подчеркивает, что «зеленый ад» создан не столько природой, сколько жаждой наживы, алчностью иностранных компании и их местных приспешников. В этом он перекликается с романом аргентинского писателя Альфредо Варелы «Темная река».
Важнейшей особенностью творческой манеры Аугусто Роа Бастоса является революционное истолкование мифологических и евангельских образов. Он продолжает утверждать принципы «завербованной литературы» и превращает литературные произведения в средство борьбы. Подлинный герой романа — рабочий Кристобаль Хара, которому его товарищи дали ироническое прозвище «Кирито» (на гуарани — Христос). Это настоящий народный вожак, руководитель одного из многих партизанских крестьянских отрядов начала 30-х годов. Он уже не верит в мифы, хотя жадно впитывает богатый житейский опыт индейского вождя Канайтй. В ответ на упреки Сальюн, этой парагвайской Марии Магдалины: «…Тебе никого и ничего не жалко…» — современный Христос отвечает: «Я выполняю свой долг… То, чего не может сделать человек, никто не сделает». Ответ бунтаря, богоборца, но ответ, доступный пониманию религиозного крестьянина, ответ, помогающий последнему стряхнуть путы покорности и подняться на борьбу за утверждение своего человеческого достоинства.
Роа Бастос отдает дань идеалистической мелкобуржуазной концепции так называемого революционного мифа. Устами Мигеля Беры, интеллигента, одетого в военную форму, писатель выражает искреннюю веру в социально-организующую роль мифа. «Для этих людей имеет смысл только такое будущее, которое своими корнями уходит в прошлое и обладает его притягательной силой. Они не думают о смерти. Они живут сиюминутным делом. Их соединяет страсть, обуревающая в данный момент, страсть, которая выводит их из мирка чисто личных интересов, связывает с каким-то общим делом, пусть даже неосуществимым, но бескорыстным».