Сын башмачника. Андерсен
Шрифт:
А если нет всеобщей любви — значит есть всемирное одиночество творческой души.
Андерсен был редким человеком с врождённым чувством мирового одиночества, а когда нет любви людей, то начинаешь искать её вокруг, что было вокруг — всё та же природа — солнца вставали одно за другим, луны всходили одна за другой, и звёзды по ночам здоровались с ним за руку, если никто этого не видел, точнее, не все звёзды, а пока только одна звезда, облюбовавшая себе место над домиком, где среди других семейств обитала семья Ганса Христиана Андерсена.
— И пусть я увижу весь мир и буду таким знаменитым, что в Оденсе мне поставят памятник.
Он
Спасала Андерсена от мерзостей и пошлости жизни его фантазия. Фантазия — это не бегство от жизни, фантазия творит свой мир, даёт нам возможность выявить лучшее в себе и в окружающем. Наш реальный мир на самом деле далёкий отголосок чудесного мира...
Андерсен часами сидел наедине со своими мечтами, творя их из жалкой обыденности вокруг себя, приправленной сказочными историями острым соусом «Тысячи и одной ночи». Всё это смешивалось и дарило картины, которых не было в реальности.
Попытки привлечь к своим забавам других мальчиков ни к чему не приводили.
— Посмотри, вот там на дороге ползёт злая волшебница, — показывал Ганс на дорогу.
— Я ничего не вижу, там только гусеница, — растерянно отвечал соседский мальчишка.
— Вот же, вот! — восклицал сынишка башмачника.
— Да ты дурачок, вроде дедушки! — смеялся мальчишка.
Отец любил рисовать солдатиков. Они выходили совсем живые и готовы были воевать.
Он делал бумажные мельницы. Строгал лодку. Потом отец и сын шли на берег и сажали в лодку маленького деревянного солдатика. Он был прям от осознания своей высокой миссии. Лодка радостно касалась волн и плыла так, словно занималась этим целых сто лет! Отец грустно помахал рукой и лодке, и солдатику:
— Вот бы и мне так уплыть, — грустно глядя в глаза сыну, сказал он.
—Давай выстругаем большую лодку и уплывём.
— А мама?
— Маму возьмём с собой.
— А куда денем комнату?
— Она такая маленькая, она поместится в лодке, — сказал мальчик. — А мы поплывём до самого Китая, — уверенно произнёс Андерсен.
— Китай так далеко, я даже не знаю где. Что мы там станем делать?
— В Китае слоны. Мы станем на них кататься.
— Ты не хочешь стать башмачником?
— Нет, не хочу!
— А кем же ты хочешь стать?
— Актёром! — уверенно произнёс мальчик.
Отец даже не улыбнулся. Он всё глядел во след лодке, вот она пошла ко дну.
— Кто тебя кормить будет, когда вырастешь?
— Бог, — смеясь ответил Андерсен.
Отец Андерсена чувствовал себя обделённым жизнью. Он всегда мечтал учиться.
— Нравится вам учиться? — спросил отец. — В его голосе было столько грусти, что даже маленький Андерсен перестал играть.
— Очень нравится. Как это прекрасно, узнать за несколько лет то, что люди накопили тысячелетиями!
— Ты должен быть благодарен своим родителям за эту возможность. Помни, они отказывают себе во многом, быть может, в последнем, лишь бы дать тебе возможность учиться.
— Они любят меня!
— Одной любви не достаточно, нужны ещё и деньги!
— Хотите, я покажу вам свои учебники? — внезапно спросил гимназист.
Отец Андерсена вытер руки о тряпку и внимательно пересмотрел каждую книгу, он расставался с книгами, как с самыми дорогими на свете друзьями.
— И мне бы следовало пойти по этой дороге! — воскликнул он, когда за гимназистом закрылась дверь.
И затих, глядя в оконце. Маленькому Андерсену стало стыдно играть, и он подошёл у отцу и потёрся о его плечо:
— Я тоже буду учиться, как этот мальчик.
— Учись, учись, учись!!! — твердил он сыну. — При каждой возможности учись и ты сможешь иметь хорошую работу, и деньги, и покупать книги — сколько хочешь! Ты сможешь путешествовать. Видеть дальние страны, города из сказок «Тысяча и одной ночи», которые я читал тебе и которые тебе так нравились. Я верю в то, что ты получишь образование, и эта вера помогает мне жить. Не будешь гнуть спину ради того, чтобы не умереть с голода. Мой милый, мой единственный, мой чудесный сын, заклинаю тебя — учись, стремись к учёбе. Иначе ты, как и я, сгниёшь в этом городке, в заботе о своих детях, и никогда не вырвешься из рутины! — Подобные настроения чаще всего охватывали его после леса, манившего другой, свежей жизнью. Стеклянный шар переливался по-новому, цветы учили жить возвышенней, птицы требовали полёта. Сын слушал с широко открытым ртом, так страстно и обречённо говорил отец, что хотелось прижать к себе его страдающее сердце и на ковре-самолёте унестись в неведомые страны.
— Обещай мне, — со слезами в глазах говорил отец, — что ты никогда и ни на что не променяешь возможность учиться. Только учёба — путь для бедняков в достойное общество. Как это прекрасно, ты только представь себе, как это прекрасно, — не ходить в чужих обносках, жить в хороших комнатах, есть хорошую пищу и читать, читать, читать книги, которые тебе нравятся. Что ещё нужно в жизни?
— Да, да, милый папа, я буду стараться делать всё, как ты говоришь. Но ведь у каждого есть своя судьба, это знают все. И в церкви говорят об этом... Неё будет, как прикажет Бог.
Отец ничего не ответил, только слеза, невидимая сыну — он отвернулся, — проскользила по его щеке. Себя старший Ганс Христиан уже не жалел, он прекрасно понимал, что время учёбы прошло безвозвратно, но сможет ли выучиться его бедный сын? Ведь по теперешним доходам не только учёба сына становится невозможной, но и приобретение платья для жены. На себя-то он давно махнул рукой. Он становился всё более и более грустным. Мысль о неудавшейся жизни съедала его душу, и он никак не мог избавиться от неё... Только сын удерживал его в этой жизни, а мысли о сошедшем с ума отце тяготили его по ночам, и он сам боялся сойти с ума. Но с кем он мог поделиться этими мыслями?