Сын Авонара
Шрифт:
Он лежал, опираясь на локоть, и смотрел, как я привожу в порядок разгромленную им комнату, ношу дрова и замешиваю тесто для лепешки на завтра. Похолодало, и он обхватил руками голые ноги; каждый раз, когда его глаза слипались, он вскидывал голову.
Покончив с работой, я умылась остатками горячей воды. Затем по старой привычке набросила на плечи одеяло и присела на скамью у двери посмотреть, как угасает день. Набожные лейране считали сумерки священным временем, когда Аннадис-Воитель, бог огня, земли и солнечного света, передает бразды правления своему брату-близнецу Джеррату-Мореходу, богу моря, бурь, луны и звезд. Прошло немало лет с тех пор, как я последний раз испытывала нужду
Мой гость вытянул длинные ноги и огляделся, словно решая, что ему делать. Я махнула рукой прочь от домика.
– Даже не думай, что будешь спать где-то поблизости.
Он посмотрел на мое одеяло, на дубину, на дверь дома, которую я сознательно закрыла, выходя. Я была непреклонна. Когда он поднялся и медленно побрел к зарослям ольхи, я пробормотала: «Скатертью дорога». Но сделав несколько шагов, он остановился и слегка поклонился. Это было лишь немногим больше простого кивка головой, но поклон был изящным и вежливым. Гора упала с плеч. Никакой он не похититель королевских фазанов. Не спятивший от нищеты бедолага. Не конокрад.
Когда он снова повернулся ко мне спиной, я окликнула его.
– Имя. Мне нужно как-то тебя называть. – Я указала на себя и произнесла: – Сейри, – затем указала на него и вопросительно посмотрела.
Он серьезно кивнул и поглядел обеспокоенно. Потом отвернулся от домика и принялся вглядываться в сгущающиеся сумерки и в темно-синее небо над хребтом. Он медленно водил пальцем, словно что-то ища, пока вечернюю тишину не нарушил хриплый крик эрена, серого сокола. Молодой человек махнул рукой и кивнул, чтобы не оставалось сомнений.
– Эрен? – переспросила я. Он не подтвердил и не опровергнул догадку, а лишь устало пожал плечами и побрел по траве к кустам. Улегся на толстый дерн под ольхой и замер.
Сухая трава зашуршала под ветром. Голос лугового жаворонка эхом отразился от скалы. Мягко журчал ручей. Свет над лугом угасал, я перевела взгляд с неподвижной фигуры под кустами на следы копыт, оставленные отрядом Дарзида, и похолодела. Кейрон верил, что если в душе достаточно красоты, то эта красота может преодолеть любое зло в мире. Я никогда не соглашалась с ним. Зло было слишком сильно, слишком всеобъемлюще, слишком хитроумно.
Зачем я спросила его имя? Я ничего не хотела о нем знать. И когда самый долгий день в году завершился, я ушла спать, подумав, что, если повезет, утром я обнаружу, что он ушел.
3
В эту ночь мне опять снился костер. Прошло десять лет, и боль могла бы утихнуть, притуплённая тяготами жизни. Но я снова видела хлопающие на холодном ветру знамена Эварда, ярко-красные на фоне серо-голубого неба. Я снова слышала насмешки и оскорбления озверелой толпы, собравшейся за оцеплением, окружающим костер, видела столб и прикованного к нему человека, из последних сил сохраняющего остатки достоинства и рассудка.
Где справедливость? Время стирает так много ценного, заставляет забыть приобретенные знания, каждодневные радости жизни, слишком маленькие, чтобы оставить след в памяти. Но почему же оно не стерло обезображенного лица Кейрона: пустых глазниц на месте выжженных глаз, разорванного рта, из которого выдернули язык, шептавший когда-то слова любви и исцеления? Почему время не оставило умиротворяющих воспоминаний о том, как он был счастлив и полон жизни, пока его не отняли у меня? Тогда спустя десять лет я не слышала бы вновь и вновь его предсмертный крик, не видела, как огонь пожирает любимое тело.
Но сколько бы я ни пыталась, я не могла заглушить этот крик. Разве что днем, пока я трудилась ради того, чтобы выжить. Но я так и не научилась управлять своими снами. На щитах предков я поклялась никогда больше не плакать. Но разве странно, что после таких снов я просыпалась близкая к тому, чтобы нарушить клятву?
Я не могла позволить себе слез ни в тот день, ни в бесконечной череде последующих. Сон подталкивал меня к ним, два месяца меня держали взаперти во дворце, и моими компаньонами были лишь немая прислужница Мадди и обреченный ребенок, зреющий во мне. Даже Томас не навещал меня все это время. Брат не желал видеть мою обритую голову и раздувшийся живот, свидетелей того, что он собирался сделать. Они не могли убить ребенка Кейрона раньше, чем он родится. Тогда душа может найти другое тело, говорили они. Они хотели быть уверенными.
Лишь Дарзид изредка являлся у моей двери, но приходил он не ради меня. Он всегда усаживался возле жаровни, одетый просто и неброско в черно-красное, и ставил одну ногу на железную перекладину.
– Расскажи мне о чародеях, Сейри. Кем был твой муж? Что он рассказывал тебе о своих родичах? – Вечно вынюхивал, выспрашивал, с любопытством ковырялся в моей боли, пока ужас уже пережитого в этой мрачной истории не трансформировался в ужас перед тем, что должно еще было произойти, обретая все более четкие очертания в моем лишившемся иллюзий сознании.
Я умоляла Дарзида о помощи, обещала ему золото и власть, любовь и преданность, если он вытащит меня из дворца до того, как родится мой сын. Но он отметал все мои мольбы, как смахивал хлопья золы жаровни, слетающие на его начищенный сапог. Отметал и снова возвращался к своим расспросам.
– Расскажи мне о маге, Сейри. Когда он умер, что-то произошло. Что-то изменилось в мире, я должен понять, что именно.
И я перестала умолять. Перестала разговаривать. Перестала слушать. И Дарзид перестал приходить, и настал день, когда я старалась остановить схватки, пыталась удержать ребенка в себе хотя бы еще немного, потому что знала – мне никогда не носить его на руках. Но природа берет свое, и он родился. Закон тоже требует своего, и мой сын погиб от ножа моего брата. Доктор – его голова была обмотана черным тюрбаном, и его равнодушное лицо нависало надо мной подобно бесстрастной луне – приказал прислужнице отнести ребенка к Томасу. Мне даже не позволили взглянуть на него до тех пор, пока Дарзид, суровый и отстраненный, словно алхимик, наблюдающий за реакцией в пробирке, не принес его обратно, маленького мальчика, бледного и безжизненного, омытого и уложенного в корзину, прекрасного, если бы не грубый порез, алеющий на хрупкой шейке. Потом они снова забрали его и тоже сожгли, объявив, что последний чародей покинул этот мир.
Зачем они взяли на себя труд омыть его? Этого я так и не поняла.
Когда все было сделано так, как предписывает закон, они оставили меня одну в холодной комнате. Десять лет прошло с того последнего дня, но сон все оживал снова и снова…
Четвертый год правления короля Эварда
Все было тихо.
Огромный, с приземистыми башнями дворец в Монтевиале, обиталище более чем тысячи придворных, слуг, солдат и самого лейранского короля, должно быть, опустел. Никаких шепотков у меня под дверью. Ни стука каблуков, ни бряцания оружия, означающих смену караула. Никакого звона посуды в столовой или звяканья упряжи во дворе под моим маленьким окошком. Даже немая Мадди, служившая мне все дни заточения и умело и нежно помогавшая при родах, исчезла.