Святые горы
Шрифт:
– Ты украл фигуру?
– улыбнулась Надя.
– Украл, - согласился я.
– Надо же проучить.
– Правда?.. Нет, ты шутишь?
– Шучу, - сказал я.
– Я украл у него очки. Он пошел в туалет, оставил очки на столике, а я стащил.
– Воришка?
– спросила Надя.
– Воришка, - ответил я.
– Хочешь яблоко? Мама целый пакет положила.
Не успел я ничего сказать, как она уже вытащила из сумки прозрачный хрустящий пакет, раздутый красными яблоками.
Мы стали грызть яблоки, поглядывая друг на друга.
– А я
– Пожертвовал ладью за коня, он растерялся - надо было снова считать варианты... Будь он простодушнее, он бы не испугался играть просто. А там только просто надо было играть. Он стал хитрить и сгорел... Знаешь, как я был рад! Следующий турнир выиграю. Для тебя выиграю.
– Выигрывай, - ответила Надя.
– Я хочу, чтобы у тебя получилось как ты мечтаешь.
– А твои родители считают меня балбесом, - сказал я.
– Не хочу быть инженером, я буду шахматистом.
– Ну чего ты ершишься?
– спросила Надя и погладила меня по голове. В ее голосе было столько любви, жалости и понимания, что и поныне, вспоминая этот голос, я поражаюсь, как она, девочка, могла постичь то, чего так недоставало мне.
– Пойду покурю, - сказал я.
На площадке свежо пахло снегом, морозом, табачным дымом. Под ногами сотрясались невидимые колеса.
Открылась дверь, и из другого вагона вошли двое ребят в лыжных шерстяных костюмах и в крепких черных ботинках.
– В Святые горы?
– спросил один из них и, не ожидая ответа, весело сказал: - Погода!
Они закурили, поговорили о том, какие лыжи лучше всего, и спросили у меня лыжную мазь для промерзшего снега. Мы пошли в вагон, я им дал баночку мази.
За Красным Лиманом дорога пошла вдоль редких сосен и пологих холмов: деревьев становилось все больше, и временами поезд шел точно по узкой просеке в лесу. Начинались Изюмские леса.
В Святогорске поезд стоял две минуты. Наш вагон не дотянул до короткой платформы, мы спрыгнули в сугроб и, не устояв, повалились в снег. Состав простучал рядом и ушел. Надя зачерпнула горсть сухого снега и бросила в меня бело искрящуюся пыль. Я мотнул головой, приподнялся и поцеловал ее в горячий смеющийся рот.
Мы встали, недоуменно и весело огляделись, словно не понимали, что эта маленькая платформа и солнечный глубокий снег есть то самое, к чему мы стремились. Я поднял лыжи.
– А ты стащил у старого человека очки!
– воскликнула Надя.
Она схватила снег и, подойдя вплотную, обвила мою шею обеими руками, поцеловала и сунула за ворот холодную руку. Я зарычал, она засмеялась и отскочила.
Мы добрались до автобусной остановки. Здесь у полосатого железного столба стояли те ребята, которые курили со мной на площадке. Из-за сосен выкатился маленький синий автобус. Покачиваясь на невидимых кочках и скрипя, он медленно подъехал к нам.
Ребята сели рядом на заднем сиденье, купили нам билеты и с необязательной любезностью, которая возникает среди попутчиков, поинтересовались, где мы решили остановиться.
– Попробуем в доме отдыха, - сказал я.
– В монастыре красиво, -
– Это бесполезно. Там табличка висит, что тут когда-то жил великий писатель Чехов; сейчас и ему бы раскладушки не нашлось. В "Шахтере" тоже все забито. Попробуйте у жителей пристроиться, здесь лыжников охотно пускают.
У пансионата "Шахтер" автобус остановился. Скользкая, укатанная до белого блеска дорога тянулась в сторону Северского Донца, к монастырю, видневшемуся на поросшей черным мелколесьем горе. Справа от нас была деревянная арка, ведущая во двор пансионата, а слева, за раскидистыми соснами с чешуйчатой медно-бурой корой, шла улица одноэтажных домиков. Из труб поднимались прозрачные голубоватые дымки. Воздух пах сосновой смолой и талой водой, хотя было градусов десять мороза. Наверное, солнце пригревало снег на коньках крыш и оттого пахло капелью. Оно было окружено ярко-оранжевым кольцом, почти не оставляло теней, и день был ясно светел.
– Как на празднике, - нараспев сказала Надя.
Мы простились с попутчиками и пошли по улице. В шести или семи домах нас не хотели принять. Мы шли дальше, я ругался, а Надя меня успокаивала.
– Мы с тобой на Святых горах, - говорила она.
– Все будет хорошо, увидишь!
Солнце пылало в стеклах большой веранды; вдоль бетонной дорожки стояли тонкие вишни, обмотанные соломой и холстом; дом был новый, сад молодой, и в этом доме нас приняли. Полная, с увядшим, сухим лицом женщина провела нас на кухню и усадила на табуретки возле печки. Хозяйку звали Марья Афанасьевна.
– Грейтесь, - сказала она.
– Скиньте ботинки и не стесняйтесь. Скоро муж придет, тогда пообедаем.
Мы сняли куртки, разулись. В печи постреливали поленья, несло тугим жаром, и мы почувствовали усталость. Надя раскраснелась, смуглость ее лица стала более заметна. Марья Афанасьевна хотела было выйти, но Надя спросила:
– А где ваш муж? На работе?
– Не знаю, - ответила хозяйка, и Надя удивилась.
– Да он отставник, - с едва уловимым сожалением вымолвила Марья Афанасьевна.
– Полковник в отставке. Ему скучно, вот и находит себе работу. Наверно, он сейчас в горсовете или в школе. Придет - сами спросите.
– Она помолчала и, уходя, добавила: - А я, значит, полковничиха.
– Ей тоже скучно, - негромко сказала Надя и тронула меня за руку.
– А я бы хотела здесь жить. Ты бы хотел?
– Вместе с тобой?
– Вот ты какой!
– улыбнулась Надя.
– А бросил бы шахматы?
Я подумал и ответил:
– Не знаю. Шахматы нам бы не мешали.
Она затеребила мою руку и поглядела волчонком.
– Ну если бы я очень попросила? Бросил?
Я встал и пошел в соседнюю комнату. Окно заиндевело, на письменном столе поблескивала черным боком пишущая машинка. Я посмотрел на заложенную страницу, там было напечатано: "В полосе Юго-Западного фронта группа "Юг" Рундштедта нанесла главный удар южнее Владимир-Волынска..."