Святотатство
Шрифт:
— Буду счастлив, если смогу принести Целеру пользу, — заявил я. — Что касается того, чтобы уберечься от неприятностей, не думаю, что они угрожают мне теперь, когда мой заклятый враг Клодий покинул Рим.
— Публий Клодий по-прежнему здесь, — возразил отец.
— Неужели? — не веря своим ушам, переспросил я. — Несколько месяцев назад до меня дошел слух, что он избран квестором и получил назначение в Сицилию. Почему же он до сих пор здесь?
По сравнению с ненавистью, которую мы с Клодием испытывали друг к другу, взаимную неприязнь Помпея и Красса можно было считать братской любовью.
— Причины, по которым он
Сетование по поводу скверности нынешних времен было излюбленным занятием отца. Что касается меня, я полагал, что они не так уж и плохи. Предлагать мне составить ему компанию за обедом отец явно не собирался, поэтому я встал.
— С твоего разрешения я пойду. Загляну домой, переоденусь, а потом отправлюсь к Целеру.
— Погоди минуту, — остановил меня отец. — Помнится, я хотел что-то отдать тебе. Вот только что?.. Ах, да.
Он сделал знак, и на зов незамедлительно явился раб.
— В том шкафу, что стоит в атрии, в ящике под посмертными масками ты найдешь пакет, — повернулся к нему отец. — Принеси его.
Раб бегом бросился исполнять поручение и через несколько минут возвратился с пакетом в руках.
— Возьми это, — распорядился отец.
Чрезвычайно заинтригованный, я принял пакет из рук раба и, сняв обертку из тонкой бумаги, увидел какую-то свернутую одежду. То была белоснежная туника, очень простая и скромная. Единственным ее украшением служила широкая пурпурная полоса, идущая от горловины к подолу. Подобные туники носили все римские граждане, однако украшать их пурпурными полосами дозволялось только сенаторам.
— Когда-то я подарил тебе первый в жизни меч, — тожественно изрек отец. — Теперь пришло время для другого подарка. В прошлом месяце мы с Горталом записали тебя в сенаторы. Сочли, что нет никаких причин, по которым нам стоило бы воздержаться от подобного шага.
К собственному ужасу, я почувствовал, как глаза мои наполняются слезами. Отец пришел ко мне на помощь и в своей особой манере спас меня от позора.
— Только, прошу, не воображай о себе слишком много, — проворчал он. — Сенатором может быть любой недоумок. Вскоре ты выяснишь, что многие твои товарищи-сенаторы — или дураки, или негодяи, или и то и другое вместе. А теперь слушай меня внимательно, — отец наставительно поднял палец. — В сенате ты будешь скромно сидеть где-нибудь в задних рядах. До тех пор пока не достигнешь определенного положения, не вздумай произносить речей. Голосовать будешь всегда заодно с остальными членами нашей семьи. Открывать рот тебе надлежит с одной только целью — выразить поддержку мнению, высказанному членом семьи или одним из наших сторонников. А главное, вне зависимости от того, есть в Риме Клодий или нет, не ввязывайся ни в какие опасные переделки. Теперь можешь идти.
И словно забыв о моем существовании, он снова уткнулся взглядом в свои свитки.
Я повернулся и вышел прочь. Отец неизменно добавлял ложку дегтя в любую бочку меда, такой уж у него был обычай. Тем не менее, стоило мне взглянуть на новую тунику, сердце мое счастливо сжималось. В предвкушении своего скорого сенаторства я уже заказал
— Добро пожаловать домой, сенатор! — закричал Катон так громко, что все прохожие повернули к нам головы.
Кассандра всхлипывала, словно только что получила известие о моей смерти. Но не наказывать же рабыню за излишнюю чувствительность. До меня дошло, что ко мне впервые обратились, употребив мой новый титул. Должен признать, мне нравилось, как он звучит.
Я обнял Кассандру, и ее всхлипывания плавно перешли в бурные рыдания.
— Мне так стыдно, хозяин! — пробормотала она. — Мальчишка с твоими вещами и лошадью явился менее часа назад, и я не успела привести дом в порядок. Мне нет оправдания.
— Уверен, все в полном порядке, — возразил я, поскольку знал, что Катон и Кассандра всегда поддерживают в доме безукоризненную чистоту. Для всех иных занятий они оба были слишком стары. — Лошадь, кстати, не моя. Где она?
— Я велел мальчику отвести ее в конюшню в дальнем конце улицы, ту, что содержит вольноотпущенник, — ответил Катон.
— Отлично, — кивнул я.
В этой конюшне можно было оставить на какое-то время лошадь или мула, а также нанять носилки с рабами-носильщиками. Позже я намеревался заглянуть туда и распорядиться, чтобы лошадь отправили в Остию.
— Вскоре прибудет вся прочая моя поклажа, — сказал я. — Я отправил ее по воде.
Тут взгляд мой упал на кого-то в тени, тревожно переминавшегося с ноги на ногу в глубине атрия.
— Кто это? — спросил я.
— Твой отец прислал этого парня несколько дней назад, — ответил Катон. — Он решил, теперь, когда ты стал сенатором, потребуется особый раб, который будет всюду тебя сопровождать. Прежде мальчишка принадлежал твоему дядюшке Луцию.
Мне оставалось лишь вздохнуть. В нашей семье не принято покупать рабов на рынке. Это считается недопустимо вульгарным. Зато у нас происходит постоянный внутрисемейный обмен рабами. Может быть, это обычай очень хорошего тона, но он связан с немалыми неудобствами. Вместо того чтобы попросту выбрать на рынке раба, обладающего всеми необходимыми тебе умениями и навыками, ты получаешь то, что подсовывают тебе твои родственники. Я не сомневался, что в самом скором времени я волей-неволей выясню, по какой причине дядя Луций пожелал сбыть с рук этого юнца.
— Подойди-ка сюда, парень, дай на тебя посмотреть, — распорядился я.
Юноша повиновался. На вид ему было лет семнадцать, роста он был среднего, при этом тонок, как ивовый прут. В вытянутом его лице было что-то лисье — нос длинный, тонкий, небольшие глаза посажены намного ближе, чем следует. Их ярко-зеленый оттенок показался мне настораживающим. Густые кудрявые волосы шапкой нависали надо лбом. Взгляд у него был до крайности хитрый, к тому же с примесью угрюмой надменности. Внезапно я ощутил к нему симпатию.