Святослав
Шрифт:
Этот договор по форме и объему сильно отличается от предыдущего соглашения, заключенного русами и ромеями в 944 году. В договоре 971 года говорится, что он составлен в присутствии самого Святослава и воеводы Свенельда. Правда, далее по тексту видно, что договор заключен от имени одного Святослава и все условия для русской стороны составлены в единственном числе. Имя Свенельда, известного нам по событиям 945 года, поставленное в заголовке, но ни разу не упомянутое в тексте договора, попало туда не совсем понятным образом. Скорее всего, это поздняя вставка, сделанная одним из летописцев в готовый текст. Позднейшей вставкой является и прозвище императора Иоанна – Цимисхий, вряд ли имевшееся в оригинале договора 971 года, но появившееся или в греческой копии второй половины XI – начала XII века, или в русском переводе {547} . Напомню, что договор 944 года заключен от имени двадцати пяти князей, которые сообща управляли Русью. Лишь в самом конце текста договора 971 года сообщается, что в его подписании участвовала некая группа русов (имеется в виду множественное число – «мы обещали», «написали в хартии», «скрепили своими печатями»). Кто же оставил оттиски со своих печатей-перстней в договоре 971 года? Кроме Святослава в тексте соглашения упоминаются еще какие-то русские бояре – скорее всего, оставшиеся в живых воеводы русского воинства, все еще занимавшего Доростол. Возможно, к договору были приложены их печати. Но вероятнее всего, это были печати русских послов, прибывших на переговоры в византийский лагерь, со слов которых греки записали обещания Святослава {548} .
Содержание договора 971 года также контрастирует с договором 944 года. Договор, заключенный после нападения русского войска во главе с Игорем на Константинополь, подробно регламентировал условия пребывания русских послов и купцов в столице Империи ромеев, предписывал им определенные правила поведения, оговаривал наказания, которые должны были понести русы в случае нарушения этих правил, и т. д. Договор же Святослава сводится к трем положениям: князь клянется, во-первых, соблюдать мир с греческими царями; во-вторых,
Византийцы снабдили войско Святослава продовольствием на дорогу – по два медимна на человека (около 20 килограммов). Если верить «Повести временных лет», в ходе переговоров Святослав обманул греков, преувеличив численность своих людей вдвое. Так логичнее всего было поступить, уже уходя из Болгарии. Судя по всему, об этом «подвиге» нашего князя (напомню: обмануть врага, по мысли летописца, – подвиг) также было сложено предание, которое книжник вставил в летопись, но поместил не совсем к месту – в рассказе о периоде максимальных успехов Святослава. Но если в предании отразился все же имевший место исторический факт, то на каждого из воинов Святослава, покидавших Доростол, пришлось по 40 килограммов припасов. Такого запаса им могло хватить примерно на три месяца – вполне достаточно для самого тяжелого путешествия. Византийцам очень хотелось, чтобы Святослав побыстрее убрался из Болгарии.
Напоследок князь захотел лично встретиться с василевсом ромеев. Лев Диакон помещает в своей «Истории» описание этой встречи: «Государь не уклонился и, покрытый вызолоченными доспехами, подъехал верхом к берегу Истра, ведя за собою многочисленный отряд сверкавших золотом вооруженных всадников. Показался и Сфендослав, приплывший по реке на скифской ладье; он сидел на веслах и греб вместе с его приближенными, ничем не отличаясь от них. Вот какова была его наружность: умеренного роста, не слишком высокого и не очень низкого, с мохнатыми бровями и светло-синими глазами, курносый, безбородый, с густыми, чрезмерно длинными волосами над верхней губой. Голова у него была совершенно голая, но с одной стороны ее свисал клок волос – признак знатности рода; крепкий затылок, широкая грудь и все другие части тела вполне соразмерные, но выглядел он угрюмым и диким. В одно ухо у него была вдета золотая серьга; она была украшена карбункулом, обрамленным двумя жемчужинами. Одеяние его было белым и отличалось от одежды его приближенных только чистотой. Сидя в ладье на скамье для гребцов, он поговорил немного с государем об условиях мира и уехал» {553} . Все описанные детали во внешности Святослава противоречили византийским нормам самым вопиющим образом – «ромеи стригли волосы только по случаю траура или судебного осуждения. Ходить стриженым представлялось уделом шута или фокусника. Усы мужчины, видимо, брили, зато бороды отпускали. Наконец, серьги среди мужчин носили только дети и моряки» {554} . Неоднократно исследователями подчеркивалось, что во внешности князя нет ничего норманнского. В ней, скорее, чувствуется влияние степи {555} . Этот облик Святослава неоднократно воспроизведен на картинах и скульптурных изображениях князя. Таким Святослав представлен и в кинематографе («Легенда о княгине Ольге», киностудия им. А. П. Довженко, режиссер Ю. Ильенко, 1983 год). Однако не следует забывать, что Лев Диакон не был участником похода Иоанна Цимисхия в Болгарию и видеть Святослава не мог. Скилица, например, ничего не говорит о внешности русского князя, хотя тоже сообщает, что тот встретился с императором. Можно, конечно, предположить, что описание Святослава Лев Диакон сделал со слов участников похода или взял из некого источника, которого не было в распоряжении его коллеги. Но возможно и другое объяснение. Приведу любопытное сообщение, которое оставил монах-доминиканец Юлиан в 1237 году, незадолго перед нашествием татар проезжавший через Тамань в Поволжье. Он сообщил, что из Константинополя он и его спутники «прибыли в землю, которая называется Зихия, в город, именуемый Матрика, где князь и народ называют себя христианами, имеющими книги и священников греческих». Далее Юлиан помещает сведения о том, что у знатных людей «Матрики» (бывшей Тмутаракани) существует обычай «в знак знатности оставлять немного волос над левым ухом, обривая всю голову» {556} . Учитывая известное стремление Льва Диакона показать свою ученость, а также то, что он помещал родину русов в районе Керченского пролива, можно предположить, что византийский автор, зная, как должны были выглядеть местные знатные русы, использовал эту информацию при описании Святослава. Лев думал, что русский князь мог выглядеть только так. В какой степени Святослав был похож на этот портрет, сказать сложно. Но и это еще не все. Историки давно обратили внимание на то, что описание наружности Святослава напоминает описание Приском Панийским (V век) Аттилы, вождя гуннов {557} Лев Диакон во многом подражал этому древнему автору, а Приск называл гуннов «скифами», так же как Диакон – русов. Думая, что всякий предводитель «скифов» должен выглядеть, подобно Аттиле, Лев мог перенести это описание на Святослава. Сомнение вызывает и то, что Святослав вскоре после полученных в бою ранений мог вообще грести наравне со своими «приближенными»… Впрочем, все это только предположения {558} .
После встречи Святослава с Цимисхием русы погрузили в ладьи свою добычу и покинули Доростол, оставляя Болгарию ромеям. Невеселым было возвращение Святослава в Киев. С потерей владений на Дунае рухнула его надежда обрести здесь «середину» своей земли. Нужно было возвращаться в Поднепровье, где его никто не ждал.
Мы приближаемся к финалу нашего повествования. Скилица сообщает, что Святослав попросил Иоанна Цимисхия отправить посольство к печенегам, чтобы те пропустили русов, возвращавшихся восвояси, через свои владения. Для этого к кочевникам был направлен Феофил, епископ Евхаитский (вышеупомянутый синкел Феофил, который участвовал в составлении русско-византийского договора). Посол успешно выполнил свою миссию, в том смысле, что он заключил с печенегами договор о союзе. Однако пропустить Святослава в Киев печенеги отказались, якобы обижаясь на него за то, что князь подписал мир с Византией. В результате кочевники устроили русам засаду. Объяснение странное – ведь сами-то печенеги помирились с ромеями. Поэтому в литературе встречается утверждение, что епископ Евхаитский как раз и натравил печенегов на князя, выполняя тайное задание своего государя {559} . Святослав кажется простаком, не понимающим, что от неприятеля всего можно ожидать. Между тем «Повесть временных лет», в общем, не упускающая возможности отметить коварство греков, ничего не знает о византийском посольстве к печенегам, зато знает о засаде, которую устроили кочевники Святославу на днепровских порогах, и обвиняет во всем болгар («переяславцев»),
В окружении русского князя нашелся человек, который попытался его спасти. «Сказал ему воевода отца его Свенельд: „Обойди, князь, пороги на конях, ибо стоят у порогов печенеги“». Но князь не послушался старика – ему было жаль бросать добычу, находившуюся в ладьях. Упоминание в летописном предании Свенельда объясняет то, как он появился в тексте договора 971 года. До эпизода с возвращением русов через печенежскую засаду летопись ничего не сообщает о Свенельде как об участнике балканского похода русов. Здесь же он возникает сразу в роли ближайшего советника Святослава. Правда, в повествованиях византийских историков упоминается Сфенкел (Сфангел), погибший в сражении под Доростолом. Учитывая сходство имен этих предводителей русов, многие исследователи признают тождество Свенельда и Сфенкела (Святослава византийцы именуют «Сфендославом», могли и Свенельда переделать в «Сфенкела»). Историю героической гибели русского воеводы в бою с ромеями они считают вымыслом или ошибкой Льва Диакона и Скилицы – Сфенкел-Свенельд мог быть только тяжело ранен. Впрочем, другие историки различают этих двоих, ссылаясь на убедительность рассказа о гибели Сфенкела и на явное отличие в возрасте между стариком Свенельдом (воеводой Игоря) и богатырем Сфенкелом. Приходится признать, что обе стороны одинаково убедительны, и отнести этот вопрос к разряду неразрешимых… {560}
Не послушавшись Свенельда, Святослав пошел дальше, но вскоре понял, что через пороги, где засели печенеги, пройти нельзя. Тогда князь «остановился зимовать в Белобережье. И кончилась у них пища, и настал великий голод, так что по полугривне стоила конская голова. И тут перезимовал Святослав» {561} . Наступила весна 972 года. Не имея больше возможности оставаться в устье Днепра, русы сделали отчаянную попытку пробиться через засаду печенегов. Кажется, измученные люди были поставлены в безвыходное положение – весной, даже если бы они захотели обойти опасное место, бросив ладьи, они уже не могли этого сделать из-за отсутствия коней (которые были съедены). Возможно, князь ждал весны, рассчитывая, что во время весеннего половодья пороги сделаются проходимыми и ему удастся проскочить засаду, сохранив при этом добычу {562} . Итог оказался печальным – большая часть русского войска была перебита кочевниками, в бою пал и сам Святослав. На одной из миниатюр Радзивиловской летописи изображена сцена гибели русов. Мы видим какое-то узкое место, то ли между двумя берегами, то ли между берегом и порогом (очертания берега прописаны художником очень отчетливо, но, возможно, это просто символическое изображение порогов); на обоих берегах стоят печенеги (слева – пешие, справа – конные) и забрасывают ладью каменьями (это может быть символическое изображение русского флота или одной конкретной ладьи, на которой размещался Святослав). Они рубят русов саблями, над их головами возвышается много копий. Нападающих явно больше, чем русов. А над русской ладьей развевается знамя красного цвета; видно рулевое весло, которое сжимает в руках кормчий. В центре ладьи – фигура человека в княжеской шапке. Это Святослав. Его окружает дружина в шлемах, они закрываются длинными щитами и защищаются мечами. Средневековому художнику удалось замечательно передать отчаянную схватку, исход которой, в общем-то, был предрешен изначально {563} . Всех этих деталей нет в летописном тексте, и мы можем предположить, что у автора была какая-то дополнительная информация, послужившая материалом для миниатюры.
«Повесть временных лет» сообщает, что печенежский князь Куря взял себе отрубленную голову князя, «сделал чашу из черепа, оковав его; и пили из него (печенеги. – А. К.). Свенельд же пришел в Киев к Ярополку». «История» Льва Диакона содержит сообщение, аналогичное летописному: печенеги «перебили почти всех росов, убили вместе с прочими Сфендослава, так что лишь немногие из огромного войска росов вернулись невредимыми в родные места» {564} . Судьба черепа князя заинтересовала летописца не случайно. В некоторых поздних летописях – Ермолинской (вторая половина XV века), летописных сводах 1497 и 1518 годов – не только сообщается, что печенеги сделали золотую чашу из черепа князя, но и приводится надпись на ней: «Чужих ища, своя погуби» {565} . Львовская летопись (XVI век) еще больше «удлиняет» эту надпись: «Чужих паче силы жалая, и своя си погуби за премногую его несытость» {566} . В Тверском летописном сборнике XVI века соответствующее место утрачено (вырезаны два листа), но в другой летописи, сходной с Тверской, к фразе «чужих ища, своя погуби» добавлен комментарий: «…и есть чаша сия и доныне хранима в казне князей Печенезских, пиаху же из нее князи со княгинею в чертозех, егда поимаются, глаголющее сице: каков был сии человек, его же лоб (череп. – А. К.) есть, таков буди и родившее от нас. Тако же и прочии вой его лби изоковаше сребром и держаху у себя, пиящю з них» {567} . Как видим, какой-то поздний книжник решил, что не только череп Святослава, но и черепа всех его воинов-героев печенеги разобрали на сувениры. Но к чему все эти книжные игры с черепами? Фольклорист Р. С. Липец, разбирая указанный эпизод, отметила имеющееся в нем противоречие. В летописях сообщается, что «из черепа Святослава печенежский князь вместе с княгиней пили перед соитием, чтобы зачатый ребенок получил свойства хотя поверженного, но могучего и славного врага». Здесь, «в воинских обычаях и военной магии», слились воедино стремление «подчеркнуть свою победу, воспользоваться посмертно свойствами врага и почитание его храбрости». При этом, «так как ценилась голова именно храбрых воинов, то есть обладающих наиболее нужным в воинской среде качеством, нередко и пить из такой чаши давали только „хорошим воинам“» {568} . А потому надпись, которую придумали поздние летописцы, здесь явно лишняя: «Везде эти надписи делаются с целью поношения. В летописном сказании надпись на чаше также носит отпечаток жестокой иронии и мало гармонирует с магическим использованием чаши Курей, как сакрального и благодательного сосуда» {569} . Впрочем, даже и без унизительной надписи летописная история гибели Святослава выглядит как событие закономерное и неизбежное – расплата за грехи князя. Ведь оценка, данная Святославу летописцами, в целом отрицательная. В походах князя книжники видели лишь разорение, ущерб земле и людям. Не случайно летописец особо подчеркивал, что Святослав совершал подвиги с помощью одной своей дружины, а не во главе объединенных сил всех подвластных Руси племен, как его предшественники и преемники. Основная масса русов оказывается непричастной к далеким предприятиям князя. А после отказа князя креститься все последующие его поступки – лишь очередные шаги, которые приближают Святослава к расплате. Язычник, ругавший христиан и грубивший своей святой матери, «лютый муж», променявший Русь на чужую землю и находивший упоение в войнах, сребролюбец, рискующий своей жизнью ради приобретенного богатства, просто не мог закончить свои дни иначе {570} . И потому каждое новое поколение летописцев, переписывая в свой свод «Повесть временных лет», старалось еще раз уколоть Святослава. В результате и появлялись «надписи на черепах», процитированные выше.
На этом можно было бы и закончить, если бы не последний вопрос, возникающий при чтении летописной статьи о гибели Святослава на днепровских порогах. Каким образом сумел спастись Свенельд? М. М. Щербатов считал, что Свенельд «спасся в нещастном бою, бывшем в порогах, и пришел уведомить Ярополка о смерти его отца» {571} . Это положение находит подтверждение в словах Льва Диакона о том, что «немногие» русы все же вернулись домой. Конечно, если бы Свенельд погиб рядом со своим князем, это более соответствовало бы дружинному идеалу его времени. Но он, видно, решил иначе. Более неприглядную картину поведения воеводы рисует Устюжский летописный свод (составленный в первой четверти XVI века), в котором прямо говорится, что Свенельд «убежа з бою» {572} . Однако выразительность даже этой информации меркнет в сравнении с выводами, сделанными историками из слов В. Н. Татищева, сообщившего в своей «Истории Российской», со ссылкой на загадочную Иоакимовскую летопись, что Святослав «вся воя отпусти полем ко Киеву, а сам не со многими иде в лодиах» {573} . Поскольку Свенельд остался жив, из слов историка XVIII века следовало, что русское войско, собираясь домой, еще в Болгарии разделилось на две части, из которых одна пошла посуху с осторожным воеводой, который это предлагал сделать и самому князю, а другая, меньшая, со Святославом отправилась в ладьях к Днепру. Б. А. Рыбаков даже писал, что Свенельд бросил своего князя, изменил ему и т. д. {574} Действительно, получается, что Свенельд отправился в Киев вовсе не для того, чтобы привести Святославу помощь. Для этого не нужно было уводить у Святослава большинство воев. Разбираясь в отношениях князя и воеводы, не стоит забывать, что Свенельд входил в ближайшее окружение Ольги и имел собственную дружину. В Болгарии он, вероятно, сохранял, как и большинство предводителей русского воинства, независимость от князя. Не случайно «Повесть временных лет» называет Свенельда воеводой отца Святослава, но не самого князя. Поражение в войне могло привести к развалу балканской армии русов, и до того не представлявшей из себя единого целого {575} . Свенельд в этих условиях освобождался от любых обязательств в отношении Святослава. Большая часть русов, оставив потерявшего их поддержку Святослава зимовать в Белобережье, действительно могла направиться во главе с воеводой в Киев.
В общем, поведение Свенельда объяснить можно. Видимо, перед «Рюриковичами» воевода не особенно благоговел. В 40-х годах X века он был как-то причастен к гибели Игоря, а после смерти Святослава, в 70-х годах X века, – к гибели Олега Святославича. Гораздо менее понятно отношение к происходящему Ярополка Святославича. Если Свенельд бежал с поля боя, бросив тело Святослава на поругание, то Ярополк ни в коем случае не должен был брать его к себе на службу. Если Свенельд увел от Святослава большую часть армии, оставив последнего голодать в Белобережье, то Ярополк, при первой возможности, должен был схватить Свенельда. Если же Свенельд был послан в Киев за помощью, то непонятно, почему Ярополк ее не отправил. Любопытно, что у молодого киевского князя был свой воевода Блуд, а Свенельд, судя по рассказу летописи, продолжал возглавлять дружину, приведенную им в Киев, сохраняя самостоятельность.