Святая

Андеев Александр

И еще одна беда случилась после смерти Тимура. Мерзавец Петька, почувствовал отсутствие Тимуровой руки и сбежал-таки от Милочки к какой-то потаскухе.

– Ну почему к обязательно к потаскухе, мам? Может просто к другой женщине, более удобной для него?
– ехидничала Машка.

– Сбежать от Милочки? Это может только извращенец, помешанный на шлюхах, не могущий жить среди чистого! Это может от тебя Колька ушел к другой женщине, а Петька просто по потаскухам пошел! Крепился, крепился много лет среди приличной семьи - и все. Не выдержал в конце концов, показал себя во всей красе.

– Мама, а может быть они от тебя сбежали, а? Ты об этом не думала? Ты же невыносима! Мне самой от тебя сбежать хочется!

– Э-э-э-эх!
– шумно выдохнула Евпраксия.

Ну что еще ожить было. Она вспомнила многолетние почет и уважение на работе, вереницы благодарных больных, бесконечные звонки в новогоднюю ночь, когда из-за поздравлений "Огонек" было посмотреть некогда. Правду говорят, нет пророков ни в своем отечестве, ни в своем доме. Но что там Машка, от нее другого ждать и не приходилось. Милочка, бедная Милочка с ее израненной хрупкой душой, вот где была ее боль на многие годы, вот отчего она иногда плакала у себя в комнате, уронив голову на руки. К сожалению, помочь Милочке устроить личную жизнь она не могла. Все, Милочка уже была не девочкой с косичками, которая всецело принадлежала ей. Помнится, когда Милочке было четырнадцать, она подружилась в Артеке (да, детская мечта Евпраксии исполнилась, не она, так дочка побывала в Артеке!) с мальчиком, и они потом несколько лет переписывались. Евпраксия тогда первая читала все письма от мальчика, все вредное замалевывала, а все важное подчеркивала красной ручкой. Потом они с Милочкой обсуждали письмо, Милочка писала ответ. Евпраксия проверяла, правила, Милочка переписывала и отправляла. Вот так бы всю жизнь заботиться о ней, не было бы тогда этого ужасного Петьки, вот уж совсем был Милочке не пара, совсем. Нашли бы ей настоящего хорошего мужика, как Тимур, и прожила бы она всю жизнь в счастье и спокойствии, как сама Евпраксия. Не получилось. Не дали. Кто не дал, Евпраксия и сама не смогла бы объяснить, но она чувствовала: не дали, силы какие-то злые, Милочке враждебные, не дали.

Работа всю жизнь была ее отрадой, а сейчас еще и утешением. Возраст только придавал Евпраксии авторитета, она безо всяких скидок была "матушкой" - энергичная, благожелательная, отзывчивая, всегда рассказывающая что-то новое, интересное. Многие бывшие обкомовцы-горкомовцы приходили к ней лечиться, приводили родственников и знакомых. Все они добились многого и в новое время, нашли друг друга по старым связям, сплотились, объединились. Больнице выгодны были такие клиенты. Поэтому руководство Евпраксию любило, и дало ей карт-бланш.

– Представляешь, - рассказывала она дома Машке, - вызвали и говорят: работайте, Евпраксия Семеновна, сколько вам нужно. Вам с вашими знаниями нужно трудиться долго и плодотворно. Вот так! А я-то знаю, что Подсекаев у него был, бывший первый горкома, сейчас ректор в каком-то университете, рассказывал как они живут хорошо. Много лет не видела, а вот приболел и приполз, скрючившись. Обратно на своих двоих вышел. Видели, что к главному ходил.

Она подмигнула Машке.

– Но я-то ведь всех лечу, не смотрю, какого они роду-племени. За это больные и ценят.

И опять Машка посмотрела на нее иронически. Но Евпраксия ее простила, как всегда. Дуракам есть привилегия - смеяться над умными.

Как-то раз шла Евпраксия с работы, спешила, и решила пройти там, где обычно никогда не ходила, дворами, за продуктовым магазином недалеко от дома. За задними дверями магазина стояло несколько темных мусорных баков, куда выбрасывали отходы. В ярком свете фонаря Евпраксия увидела плохо одетую женщину, наверное, бомжиху, ковырявшуюся в одном из баков. Подойдя поближе она вдруг узнала в ней Слепоту.

– Эй, Слепота, ты что ли?
– крикнула она неуверенно.

Бомжиха повернула к ней лицо, ахнула и мелко засеменила, заспешила прочь куда-то вбок, в щель, в темноту. Сгорбленная, когда-то, видимо, высокая, это без сомнения была Слепота.

Евраксия еще некоторое время озадаченно смотрела ей вслед, в темноту, освещаемая ярким фонарным светом. Надо же... Она развернулась и пошла обратно, идти дворами расхотелось. Мало ли еще что притаилось в подворятнях, непускаемое в нормальную жизнь и изредка показывающее

свое порочное истомленное лицо прохожим.

Надо же... Надо же... На душе против воли что радостно гукало, как в детстве на демонстрациях. Надо же... Надо же... Надо же... Надо же...

Еще лет пять работала Евраксия. Да и то много проработала - до 78 лет. Живая легенда - она несла свет и здоровье людям. В последние годы маловато уже сил было, но работала, тянула, деньги были нужны. У самой нее пенсия была хорошая - выслуга огромнейшая. Нужно было Милочке помогать. Петька-мерзавец ничего Милочке не платил. Мол, Ирочка уже взрослая, университет заканчивает, учебу он оплачивает, а Милочка пусть о себе заботится. Милочка бедная каждый день звонила, плакала. Сколько перетерпела от этого Петьки, сколько от людей перетерпела! С работы два раза увольняли - это с ее-то умом с ее-то талантами. Воспользовались, что Тимура нет, и убрали талантливого человека, не любят таких. Приходилось почти всю зарплату Милочке отдавать, чтобы их с Ирочкой, бедных маленьких девочек, поддержать.

Машка тоже жила без мужа, Сережа уехал в Петербург, поступил в университет. Денег требовалось немало. Все накопления ушли, Николай оплачивал половину, больше не мог у него была вторая семья, и дочь-школьница. Хорошо, многие строились, им для документации нужны были проекты отопления. Брала частные заказы, задерживалась допоздна. Приходила домой еле-еле, буквально вползала, а на пороге встречала мать: "Представляешь, у Милочки сегодня температура тридцать семь! Простудилась!", "А Милочке шеф работы дает больше других, еле приходит домой", "У Милочки бедной денег нет, кушать не на что купить!".

"Боже мой", - устало думала Машка, готовя ужин себе и матери, - "всю жизнь эта Милка ноет, ноет и ноет. Все ей плохо, все ей не так. И деньги у нее есть, все прибедняется". Иногда Машка не выдерживала этих экзекуций и напускалась на мать: "Ты не разу не спросила, как я себя чувствую, когда я домой прихожу! Милочка видите ли устает! Твоя Милочка, три раза в неделю в фитнес ходит! Ты разве об этом не знаешь?! И это со слабым здоровьем! Звонит тебе оттуда и на здоровье жалуется! И денег этот фитнес стоит немалых! Если бы их у нее не было, ходила бы она на дорогущий фитнес?!" Евпраксия не выдерживала и уходила к себе. Сидела, злилась и отказывалась с Машкой разговаривать. Ее сознание каким-то образом отфильтровывало все плохое, что когда-либо говорили про Милочку, выкидывало его, как никчемную шелуху. Просидев в комнате несколько дней, она ловила Машку в коридоре, и свистящим шопотом говорила: "Училась абы как! С работы тебя выгнали, и правильно! Мужик тебя бросил, и хорошо сделал! Двадцать лет тебе деньги даю, а ты меня тиранишь! Плохая дочь, плохая!"

Было понятно, что это старческий маразм. С работы выгоняли Милочку, а не Машку, причем выгоняли не столько за плохую работу (хотя Машка не могла себе представить Милку хорошим работником) сколько за дурной нрав, за постоянные обиды и претензии, склоки и выяснения отношений. Если бы не старые связи Евпраксии, неизвестно, смогла ли бы она вообще найти приличную работу, ведь худая слава, как известно, бежит. Деньги у матери Машка иногда брала, нужно было Сережку в Питере устраивать, помогать. Николай помогал сколько мог, но возможности его были ограничены. Это Милка тянула с матери деньги уже много лет - двадцать, не двадцать, но больше десяти точно. Как Петька ушел, так мать ей всю пенсию отдавала, а сейчас, наверное, большую половину отдает. А ведь Петька, в отличие от Николая был человек состоятельный, Ирку обеспечивал полностью: и учебу в универе оплачивал, и одевал, и на питание давал, правда ей, а не Милке. Да и одна она у него, наследницей будет. А Милка помимо зарплаты, пусть и небольшой, получала половину мамашиной пенсии, очень приличную сумму. И как у нее могло не быть денег, чтобы кушать было не на что купить?! Машка понимала, что, давая деньги на внука, мать расстраивалась, что приходится отрывать их от любимой дочки, и в голове ее связался какой-то дикий образ мерзавки-дочери, которую приходится обеспечивать в ущерб дочери хорошей.