Сволочь
Шрифт:
— Только что, — невозмутимо ответил я. — Но люди уже трут. Посмотрите: еще немного — и у ребенка начнется бронзовая эрекция.
В самом деле, многие из нашей группы, кто украдкой, а кто и откровенно, потирали «детяту» пиписку.
— Чего не сделаешь для дома и семьи, — философски заметил я. — Не хотите присоединиться, профессор?
— Благодарю, — ответил профессор Айзенштат. — У меня дома все в порядке. Да и с головой пока тоже. Что еще вы намерены предпринять с нашей группой? Убедите ее вскарабкаться на Атомиум?
—
Группа наша, между тем, разделилась на две части: одни послушно плелись за Снежаной, другие образовали мою свиту. В их числе были большезубая девушка, следующие по пятам за ней родители и профессор Айзенштат, которого мои бредни по какой-то неведомой причине привлекали больше исторически достоверных сведений от Снежаны.
— Миша, ну что ж вы ничего не рассказываете? — улыбнулась мне своей лошадиной улыбкой большезубая девушка.
— Честно говоря, — я ответно улыбнулся, — мне просто неловко отбивать хлеб у нашего брюссельского гида. Но если вы настаиваете.
— Пожалуйста, — попросила она.
— Что ж, с удовольствием. Тем более что мы находимся в местах, где на каждом камне невидимыми буквами начертано: История. Например, в этом доме, — я указал на четырехэтажное здание в стиле барокко, — родился автор знаменитой «Легенды об Уленшпигеле» Шарль де Костер.
— Неужели? — тихо и с иронией проговорил профессор Айзенштат. — Для меня это приятная новость.
— Для меня тоже, — столь же тихо ответил я.
— Шарль де Костер, — продолжал профессор Айзенштат, — если вас это не смутит, родился в Мюнхене.
— Да? — искренне удивился я. — Ну, это он, конечно, погорячился.
— Кхм-кхм, — привычно кашлянул профессор.
— Миша, а в этом доме кто родился? — на сей раз очень своевременно вмешалась большезубая.
— Многие, — ответил я. — Очень многие. Родились, жили, умерли… Слушайте, — я шепнул ей на ухо, — давайте незаметно отстанем от остальных. А то ходим, как детсадовцы за воспитательницей.
— А. разве так можно? — удивилась она.
— Нужно. Вы зачем в Бельгию приехали?
— Как зачем? Что-то увидеть, что-то узнать.
— Много же вы увидите и узнаете с этой дурацкой экскурсией. Чтобы увидеть и узнать, надо бесцельно бродить, нырять в переулки и закоулки, присесть в каком-нибудь баре и выпить пива или кофе. И наступит момент, когда город вам скажет сам: «Привет, будем знакомы».
— А как же родители? — девушка с сомнением глянула на мамашу с отцом. — Они будут волноваться.
— И отлично, — заверил я ее. — Это нормально, когда родители волнуются о своих детях. Дайте руку.
— Зачем?
— Дайте.
Она робко протянула мне руку, я ухватился за нее и довольно ловко утащил свою большезубую добычу с улицы
— А теперь бежим, — велел я.
Мы промчались по переулку, свернули в следующий, затем еще в один.
— Все, — сказал я. — Можем спокойно прогуливаться. Пока они нас хватятся и снарядят по нашим следам погоню, мы уже будем вне зоны их бдительности.
— Куда вы меня затащили? — полуиспуганно-полувосторженно поинтересовалась моя спутница.
— В Чрево Брюсселя.
— Куда?
— Да не пугайтесь вы. Это такой райончик возле Гран-Плас, где полно всяких кафешек, забегаловок, ресторанчиков и пивных. Посидим где-нибудь, я вас пивом угощу.
— Я не люблю пива.
— А вы его пробовали когда-нибудь?
— Нет.
— То есть вы его платонически не любите.
— Как это?
— Вот и я не понимаю — как. Про платоническую любовь слыхал, а с платонической нелюбовью сталкиваюсь впервые. Вас как зовут?
— Лиля.
— А вы знаете, Лиля, что писал Оноре де Бальзак Эмилю Золя? «Быть в Брюсселе и не попробовать бельгийского пива — все равно, что побывать в Париже и не влюбиться». Правда, на момент смерти Бальзака Эмилю Золя было всего десять лет, но читать он уже умел.
Мы углубились в чрево Брюсселя, поглотившее нас с той веселой прожорливостью, которую фламандские живописцы так любовно запечатлели на своих полотнах. Отовсюду неслись запахи свежей выпечки и кофе, жареного мяса и колбасок, рыбы и прочей морской живности, радостно звенели стаканы и кружки, важно позвякивали о фаянс тарелок металлические приборы. Несмотря на ноябрь — довольно, впрочем, теплый — люди сидели за столиками прямо на улице, наслаждаясь своей праздностью. Мы с Лилей присели за один из столиков.
— Так я вас убедил насчет пива? — спросил я.
— Не знаю… Наверно.
— От «наверно» до «согласна» всего четверть шага. Сделайте этот крохотный шажок, пока не пришел официант. Чтоб нам не сидеть перед ним с глупым видом.
— Хорошо, вы меня уговорили. Вы всегда так быстро уговариваете людей?
— Я не уговариваю, — усмехнулся я, — я заговариваю. Делюсь мыслями и увиденными картинками. Знаете, иногда от этих мыслей и картинок у меня так распухает голова, что если я не выплесну их, то начинаю мычать от боли, как недоенная корова.
— А рассказываете вы очень занятно, — сказала Лиля. — И так много знаете. Про битву под Гентом, например. Я вот никогда про нее не слыхала.
— Я тоже. Пока не рассказал о ней в автобусе.
— Как это?
— Да так. Не было никакой битвы под Гентом.
— Вы что же, ее придумали?
— От первого до последнего слова.
— И про кузину принца Оранского?
— Почему же. Наверняка у принца была кузина, и не одна.
— И она покончила собой?
— Не исключено. Одно скажу точно: она умерла. Все его кузины умерли.