Свое лицо

Исикава Тацудзо

Боль разлуки не мешала ей вкушать радость сближения. Боль сердца и упоение плоти… Странно, но эти противоречивые ощущения не только не подавляли друг друга, а, наоборот, взаимно разжигали одно другое. Тело Мари источало жар, словно она пыталась спастись от пожиравшего ее чувства тоски, а неистовство тела лишь усиливало отчаяние в ее душе. Обливаясь слезами, она, словно безумная, отдалась охватившему ее порыву страсти.

В эти мгновения я, безусловно, верил ей до конца. Но в моем сердце была ложь. Ложь разрывала меня на части. Я был Харада Кэнъити с лицом Харада Кэнъити, а обладал Мари – Мурата Синдзи. Во мне жило сразу два человека.

Впрочем, ведь и для Мари я уже не был ее прежним нареченным. С сегодняшней ночи

я был для нее чужим, и она отдавалась этому чужому. Значит, и она впервые нарушила обет целомудрия.

Настало утро, я поднял Мари и заставил ее покинуть гостиницу раньше меня. Ее ждала служба. Но если говорить откровенно, я больше не нуждался в ней, она только бы путалась у меня под ногами. Я хотел сегодня же бежать на Кюсю. Что будет дальше, неизвестно, а пока – бежать немедленно.

Вскоре после одиннадцати я вернулся домой. Я поднимался по лестнице, когда за моей спиной появились двое, и я услышал вежливый голос:

– Простите, не вы ли будете господин Мурата? Мурата Синдзи?

Все произошло очень просто. Я попробовал вступить в перебранку, но это была пустая затея. Как они выследили меня, не знаю, но им было известно все: и то, что я удалил родимое пятно, и то, что присвоил чужое имя. Машина увозила меня в неизвестность, а я все еще продолжал жить воспоминаниями о минувшей ночи. Вчера мне все казалось комедией, сейчас же, после ареста, я вдруг понял, что это была самая прекрасная из всех пережитых мною ночей. Вот он, последний миг свободы, подумал я, и снова ощутил прилив жалости к Мари. Сколько еще лет мне предстоит прожить вдали от женского существа. Непонятно, почему наказание преступника принимает форму изоляции его от другого пола. Не является ли это деянием варварским, попирающим основные права человека? Преследуя цель ограничить свободу действий, у преступника отнимают заодно и его сексуальную свободу… Машина мчалась по центральным улицам в самый разгар дня, я сидел с наручниками на руках, а в голову лезли какие-то дурацкие мысли. Признаться, я находился в смятении, и, видно, в голове моей все перемешалось.

Хотя газеты писали об ограблении банка, мое преступление было квалифицировано как кража. В зале суда мне довелось еще раз встретиться с Мари. Я был подсудимым, она – свидетелем. Не знаю, получилось ли это случайно или нет, но только Мари была в том же сером платье, что и в ту ночь в отеле. В полутемном зале суда ее кожа казалась особенно белой. В тот день Мари держалась великолепно.

– Знаете ли вы подсудимого?

– Нет, не знаю, – четко ответила она на вопрос судьи.

Тот был несколько озадачен и снова повторил:

– Знаете ли вы человека по имени Мурата Синдзи?

– Да, знаю.

– В каких отношениях находились вы с этим человеком?

– Никаких особых отношений не было. Мы просто знакомы.

– Но разве находящийся перед вами подсудимый не Мурата Синдзи?

– Нет, не он, – ответила Мари достаточно решительным тоном.

– В таком случае вам, должно быть, известен человек по имени Харада Кэнъити?

– Нет, не известен.

– Вам, очевидно, известно, что, совершив преступление, Мурата Синдзи, желая замести следы, сделал пластическую операцию, изменил свою внешность, удалил родимое пятно и присвоил себе имя Харада Кэнъити? Вы можете засвидетельствовать, что находящийся здесь подсудимый является изменившим свою наружность Мурата Синдзи?

– Нет, я никогда не видела этого человека.

– Значит, вам ничего не известно о том, что Мурата Синдзи совершил кражу в банке?

– Нет, не известно.

Она отказалась давать показания. И то, что Мари не хотела осложнить мое положение, было, вероятно, последним проявлением ее любви ко мне. Но сама твердость ее поведения на суде подсказывала мне, что она полна решимости разорвать нашу связь. И напрасно я буду ждать от нее если не передачи,

то хотя бы простой весточки. Наш разрыв – способ самозащиты для нее. Сейчас у меня нет ничего дороже этих воспоминаний о последней ночи в отеле, а Мари постарается как можно скорее избавиться от них. Они для нее источник раскаяния. Чтобы жить дальше, Мари нужно перечеркнуть эту ночь, я, напротив, буду цепляться за нее, чтобы выжить. Мы оказались на разных берегах, сейчас это стало совершенно очевидно.

Я не рассчитывал на смягчение приговора и не предпринимал никаких попыток облегчить свою вину. Пока шла судебная процедура, я томился от скуки, сидя на одном из круглых стульев, отведенных для подсудимых. Прокурор громко и внушительно обвинял меня, а адвокат, которому должно было защищать подсудимого, препирался с ним. Я же равнодушно и рассеянно слушал того и другого. Создавалось впечатление, будто вся эта компания просто издевается надо мной.

Каждый из них был профессионалом: и председатель суда, и прокурор, и адвокат, они тем и жили, что одним было положено обвинять преступника, другим, наоборот, защищать его. Словом, дельцы-специалисты, профессионалы из судебной корпорации. Раньше чинили суд от имени императора, теперь от имени народа. Разница в словах, не больше. Эти люди с самого начала не имели никакого отношения ни ко мне, ни к совершенному мною преступлению. Спрашивается, почему же мою судьбу призваны решать посторонние? Этого я никак не мог взять в толк. Короче говоря, суд не что иное, как один из инструментов управления государством. Так будут ли эти господа особенно раздумывать, определяя для меня меру наказания? Чем больше я их слушал, тем нелепее представлялось мне все происходящее.

Ни один из них – ни председатель, ни прокурор, ни защитник – не был на месте преступления. Не являются они и пострадавшими. Эти абсолютно посторонние мне люди, собравшись здесь, копаются в моем прошлом, пытаясь нащупать какие-то мотивы преступления, ищут некое подобие истины, чтобы вынести мне соответствующее наказание. Какая шаткость, безосновательность суждений!

«Наиболее отягчающим вину обстоятельством является то, что сразу после совершения преступления он лег в больницу, чтобы произвести косметическую операцию, изменить свою внешность и удалить родимое пятно, служившее характерной приметой. Именно это побуждение обвиняемого следует отнести к наиболее отягчающему вину обстоятельству».

И такие глупцы чинят надо мной суд. Мне невольно стало жаль самого себя. Ведь изменить внешность и удалить родимое пятно заставила меня безвыходность моего положения. У меня не было иного выхода, чтобы спастись. А искать спасения– это безусловная необходимость для преступника, совершенно естественное действие с его стороны. Разве я нанес кому-нибудь ущерб тем, что изменил свою внешность и избавился от родинки? То было последнее средство самозащиты в минуту смертельной опасности. Почему же это стремление квалифицируется как «наиболее отягчающее вину обстоятельство»? Такой односторонний подход к делу, видимо, избитый прием в политике судейских чинуш, и лучше оставить всякую надежду на более или менее благоприятный исход дела.

Итак, моя виновность – факт установленный. Срок наказания по закону до десяти лет. Скоро меня облачат в тюремную одежду, посадят в камеру-одиночку, будут кормить рисом с примесью ячменя, запретят говорить вслух, петь, курить. Так пройдет день за днем и ночь за ночью – лет пять или шесть в полной тишине, наедине с моими мыслями и бесконечными видениями.

Годы терпения и стойкости, а вернее, годы, вычеркнутые из моей жизни. Ибо что даст мне тюремное заключение, если оно продлится восемь, даже десять лет? Разве я стану от этого лучше, честнее, совершеннее? Тюрьма лишь оградит меня от возможности совершить новое преступление. Только и всего.