Сводные. Дилогия
Шрифт:
— Свободных столиков нет… — отзывается официант.
— Вон я вижу свободный!
— Он забронирован через полчаса.
— Мы быстро.
Она с улыбкой переходит за столик с табличкой «бронь», невзирая на аргументы официанта. Я плетусь следом с пакетами, выпиваю только кофе, а за разговором не слежу. Только отсчитываю минуты до похода в ресторан.
Мама заезжает домой, чтобы переодеться. Я вместе с ней. Захожу в свою брошенную комнату, в которой все стоит на своих местах, хотя я оставлял здесь полный разгром. Вряд ли убиралась мама.
Пока мама переодевается, распахиваю комнату Юли и вдыхаю тот присущий только ей запах. Идеально прибранная девчачья комната, как и моя. Все приведено к порядку, как будто ничего между нами и не было. Вот бы и в жизни можно было так легко исправить прошлое, вызвав для этого специально обученных людей.
— Готов? — мама выходит в свободном на талии платье, но при этом с довольно откровенным вырезом.
Киваю. Собираюсь. Натягиваю маску на лицо, очень жалея, что нельзя спрятать и глаза за очками. На дворе глубокий вечер, идет дождь, и такси еле тащится по пробкам.
Наконец, мы выходим. Я подаю маме руку и пропускаю ее вперед в ресторан, распахивая перед ней входную дверь.
Вхожу следом, но замираю на пороге.
Мой взгляд сразу цепляется за такую неуместную в дорогом ресторане знакомую клетчатую рубашку. Сердце выпрыгивает из груди от радости. Спустя столько времени я наконец-то вижу Юлю.
Я оглушен встречей, радостью, жаром, что разливается под кожей, но хватает нескольких секунд, чтобы понять, что происходит что-то неправильное.
Юля пятится от стола, запятнанного кофе. Я бы мог решить, что их с Платоном решили пересадить, чтобы перестелить скатерть, но все взгляды в ресторане прикованы к ним двоим, а Платон глядит на дочь с такой яростью, как никогда не глядел.
Нет привычного гула голосов и даже фоновая музыка приглушена, словно бы случайно. Бармен увлеченно протирает один и тот же бокал, а слетевшиеся толпой, как голуби на разбросанные крошки, официанты переглядываются между собой.
— Что случилось? — Мама срывается с места, подлетая к Платону.
Его глаза расширены, брови сведены к переносице. Он в бешенстве. И готов вот-вот обрушить все эти эмоции на собственную дочь.
Мы с Юлей словно поменялись ролями.
Если сегодня мама вела себя как образцовый родитель, то Платон перенял у нее все самые худшие качества, прибегнув даже к публичному скандалу, наплевав на последствия.
— Юля, — хрипит Платон не своим голосом. — Кто он? Назови его имя, чтобы я его уничтожил.
Бледная, как снег, балеринка впервые затравлено оглядывается на меня. Секунда, которой все равно не хватает Платону, чтобы понять, что это и есть ответ. Но мне хватило бы даже меньше.
Веду взглядом по ее фигуре в свободной рубашке, и зрение расплывается. Дышать становится сложно. Сердце, словно увеличивается в размере, и давит теперь на легкие. Каждый удар бьет по ребрам, сотрясая все тело.
— О боже… — шепчет моя мама. — Юля, девочка! Когда это произошло?...
ЭТИМ.
Ты еще не знаешь, мама, но ЭТО и твой внук тоже.
Юля опять затравленно оборачивается. В ее зеленых, как у Платона, глазах смешалась ярость, обида и злость. Я бросил ее. Оставил одну разбираться со всеми последствиями, и даже теперь мне отведена роль зрителя. Она имеет право ненавидеть меня. Я не звонил и, прежде всего, сам ЭТО и допустил.
Гребанный эгоист все-таки уничтожил фею.
— Кто это сделал, Юля? Скажи мне! Я должен знать, какому мудозвону оторвать яйца.
Рука тянется к маске, и я срываю ее с лица.
Давай. Скажи ему. Раз решилась, то иди до конца, балеринка. Ты сильнее меня. Честнее, чем я. Ты всегда была лучше, чем я.
Юля кусает губы, а по щеке скатывается одна-единственная слеза. Она обхватывает живот одной рукой, а вторую поднимает так медленно, словно та ее больше не слушается.
— Это он, — произносит она. — Я беременна от него.
Платон шарит взглядом по залу, будто ослепший. Мама со странным всхлипом падает на один из стульев.
А я не сдвигаюсь ни на йоту.
Даже когда Платон все-таки срывается с места. Он бы отреагировал иначе, если бы не три недели, проведенных наедине с моей мамой. Если бы не эти «радостные» для него новости.
Но не только моя мама довела его до такого взвинченного состояния. Юля его единственная принцесса.
Не предпринимаю ни единственной попытки защититься, когда Платон выталкивает меня из ресторана и сбивает с ног. Все выученные блоки и попытки увернуться сейчас мне не нужны. Рефлексы отключены. Пришло время признавать свои ошибки.
Я бы не смог наказать себя лучше за то, как поступил с балеринкой, которая доверилась мне. Поэтому позволяю сделать это Платону. Он в своем праве.
Щекой я ощущаю холодные мокрые мощенные плиты. Спиной — как подтаявший снег забивается за шиворот, а что-то горячее стремительно разъедает глазное яблоко. Зрение тускнеет. В ушах тоже снег, поэтому я почти не слышу криков, визгов прохожих, свиста невесть откуда взявшегося патруля. Наверное, вызвали еще в ресторане.
Только дышу через силу. Слабыми неглубокими вдохами.
Смотрю в чернильное небо, разбавленное желтыми пятнами фонарей и искрами дождя. И так и не могу, не могу нормально дышать из-за огромного, раздувшегося как воздушный шарик, сердца.
В желто-черный пейзаж перед глазами врываются красно-синие всполохи. Люди в белых халатах переворачивают меня на бок, почему-то бьют по спине. И я кашляю, долго. Как будто пытаюсь выкашлять из себя это огромное сердце, часть которого теперь навсегда будет принадлежать Юле.
В мой оглохший мир вдруг врываются звуки. Обрушиваются лавиной, сметая на своем пути тишину. Плач, крик, сирены, вспышки телефонов, и только мое хриплое, царапающее горло дыхание стирает часть фраз.